На последней неделе февраля совпали два события: 70-летие доклада Никиты Хрущёва на ХХ съезде КПСС о культе личности Иосифа Сталина (25 февраля 1956 г.) и официальное сообщение о закрытии в Москве Музея истории ГУЛАГа и открытии в этом здании Музея геноцида советского народа в годы Великой Отечественной войны.
Здание Государственного музея истории ГУЛАГа. Фото: Анатолий Жданов/Коммерсантъ
Едва ли инициаторы закрытия Музея ГУЛАГа специально подбирали дату обнародования своего решения под семидесятилетие доклада Хрущёва, но, как написал Пушкин около двухсот лет назад, «бывают странные сближенья». Разрушение музея памяти о жертвах сталинских репрессий совпало с годовщиной самого масштабного политического документа десталинизации. И в гибнущем Музее ГУЛАГа, и в будущем Музее геноцида, и в историческом докладе Хрущева главное страдающее лицо – один и тот же народ.
Тот самый народ, который вздёрнули на дыбу после большевистского переворота в 1917; народ, который убивал друг друга и умирал в годы Гражданской войны; народ, у которого отнимали землю и хлеб, и народ, который отнимал землю и хлеб и казнил за отказ выдать хлеб; народ, который посылали в ГУЛАГ, и народ, который сторожил лагеря смерти; народ, который «тройками» приговаривали к расстрелу за выдуманные в паранойе преступления, и народ, который исполнял приговоры «троек»; народ, который вели на казнь после доносов, и народ, который доносил на ближнего и дальнего; народ, который тайно читал подлинную русскую литературу, и народ, который на митингах требовал «расстрелять предателей как бешеных псов»; народ, который миллионами безымянных костей остался лежать везде, где прошло смертоносное колесо Великой Отечественной войны; народ, который попадал в плен и сначала прошёл ад нацистских концлагерей, а потом, после возвращения на родину, ад сталинских лагерей; народ, который спасал евреев, и народ, который участвовал в казнях евреев; народ, который уходил в партизаны, и народ, который выдавал партизан оккупантам; народ, который освободил от гитлеризма половину Европы, и народ, который потом потопил в крови антисоветские восстания в Венгрии и Чехословакии; народ, который оставшись без рук и без ног, просил милостыню с медалями на гимнастерках, и народ, который убирал искалеченных героев войны с улиц с глаз долой и ссылал их в закрытые лагеря; народ, который страшными мучениями и неисчислимой кровью выстрадал не только Победу, но и свободу, но не дождался свободы после Победы, оставшись в советском крепостничестве.
Господи, Ты всё видел: это один и тот же народ.
Кого теперь, закрывая Музей ГУЛАГа, предлагается вычеркнуть из национальной памяти: жертв или палачей? Или предполагается вернуть жертвам статус преступников, а палачей признать героями? Суды готовы к третьему рассмотрению дел?
Так после единственной в СССР волны десталинизации палачей преступниками не признали. Репрессированным и (в сотнях тысяч случаев) их выжившим родным выдавали на четвертушках жёлтой бумаги справки Верховного Суда СССР о реабилитации, дававшие только одно – свободу дожившим и – всем реабилитированным – возвращение честного имени «в связи с отсутствием в их действиях состава преступления».
Ни материальной компенсации, ни возвращения имущества, в том числе жилья, отданного доносчикам, ни средств на увековечивание памяти погибших, ни решений о расследовании преступлений – незаконно возбуждённых уголовных дел, пыток, приговоров и казней – ничего. Словно бы мучения и смерть пришли неизвестно откуда, словно бы у возбуждавших, доносивших, пытавших и казнивших не было имён. Нет имён – нет и ответственности. Забудьте навсегда.
Иногда решения о казнях и решения о реабилитации принимали одни и те же судьи. Им не пришлось менять место работы.
Молох массовых репрессий остановился только после смерти Сталина (5 марта 1953). Остановились руки над уже написанными приговорами. Застыли патроны в патронниках. Заскрипев, словно неохотно, стали раскрываться ворота лагерей. Люди, готовившиеся умереть в несвободе, вышли на свободу. Дотерпели. Дожили.
Без малого три года шло освобождение политических заключённых. Сотни тысяч людей возвращались домой и тихо рассказывали страшные вещи. Многим было совершенно не к кому и некуда вернуться: все родные погибли, дом разрушен или украден, даже могил не найти, чтобы душу выплакать.
Без малого три года ушло у руководителей государства и правящей партии, чтобы решиться назвать вещи (далеко не все) своими именами, чтобы сказать народу правду – и ещё не всю правду.
Доклад о культе личности Сталина и его последствиях готовился в строгой секретности, его изначальный текст неоднократно смягчался. Только накануне доклада было решено, что выступать с ним будет сам Хрущев – никто другой не мог взять на себя такую огромную ответственность.
Заседание провели в последний день съезда в закрытом режиме. Абсолютная тишина зала прерывалась человеческими реакциями. Люди рыдали и вскрикивали. Стенограмма доклада изобилует ремарками: «шум в зале», «движение в зале», «возгласы в зале». Как написал и спел потом Александр Галич, «оказался наш отец не отцом, а сукою».
После съезда молва пошла по стране, обгоняя официальные сообщения. Сокращённый текст доклада Хрущёва издали ограниченным тиражом «для обсуждения в партийных организациях» и написали специальную закрытую инструкцию о том, как разъяснить слово партии народу – как бы чего не вышло, как бы народ не решил, что теперь можно говорить всю правду.
Сталина вынесли из мавзолея и закопали рядом, в почётным ряду у кремлёвской стены, снесли памятники ему и сняли его имя с названий организаций, улиц и городов.
Вернувшиеся из лагерей смогли работать. Дожившие воссоединились со своими семьями. Кто-то смог найти своих детей, сосланных в специальные детские дома для «детей врагов народа». Началась робкая и неустойчивая оттепель в общественной жизни и культуре, в стране стало меньше страха.
Хрущёв, лично причастный к репрессиям, нашел в себе силы признаться народу, что в стране десятилетиями творились страшные преступления: людей арестовывали, пытали и казнили без вины. Доклад ХХ съезду был в том числе личным покаянием Хрущёва перед теми людьми, в чьей судьбе он сыграл роковую роль.
Сами жившие каждый день на волосок от смерти руководители государства договорились между собой, что больше не будут убивать друг друга в борьбе за власть, а власть больше не будет уничтожать народ сотнями тысяч в год – поставленные на поток массовые убийства людей были прекращены. Но ГУЛАГ остался.
На этом десталинизация в послевоенном СССР завершилась. КПСС не могла признать, что государство диктатуры пролетариата было самым преступным в истории страны, что большевистская партия, захватив власть, стала организатором и вдохновителем массовых репрессий, что ни одна другая политическая сила в истории России не принесла народу столько мучений, не пролила столько крови и не посеяла столько ненависти, лжи и смерти.
В годы Перестройки стали открываться архивы, выходить в свет десятилетиями запрещённые книги, пресса и телевидение стали рассказывать правду о репрессиях. Были установлены памятники жертвам репрессий. Но вместе с общественным осознанием ужаса произошедшего не состоялась главного: государственной оценки большевистских преступлений – как политической, так и судебной. Потому что репрессии – тоже геноцид народа.
После распада СССР власти новой России не сочли необходимым не только завершить десталинизацию, но – главное – провести полную дебольшевизацию страны, её политической, правовой и экономической жизни, основ государственного устройства.
Это был исторический момент. Именно тогда, в конце 1980-х и начале 1990-х, было жизненно необходимо расставить исторические вехи на свои места, установить решениями высших судов преступность репрессий, на законодательном уровне, федеральным конституционным законом признать практику репрессий государственным преступлением, не имеющим срока давности.
Восстановить все имена репрессированных. Найти каждого выжившего и (там, где это возможно) потомков казнённых и недоживших. Каждому человеку лично принести извинения от лица государства. Компенсировать материально всё, что возможно, в том числе выплатить моральную компенсацию за перенесённые страдания, родным – за утрату близкого человека. Увековечить память о всех казнённых. Публично вернуть добрые и честные имена всем, в том числе посмертно. Отпеть и оплакать.
Не забыть и тех погибших, которые сначала были палачами, а потом стали жертвами. Их судьбы – особенный поворот колеса репрессий. Они верили, что стоят по правильную сторону расстрельного рва. Пока не оказались на его дне рядом с телами других жертв.
Исторический момент, который должен был стать для нашей страны моментом истины, не состоялся. Был упущен вместе с шансом на человеческие политические, экономические и общественные реформы. Вместе с шансом на создание сильного гражданского общества.
Цена этого рокового упущения проявлялась год за годом, шаг за шагом. И вот – очередной шаг: закрытие Музея ГУЛАГа, попытка вырвать из окровавленной и политой слезами истории народа сотни страшных листов – с корнем, навсегда, попытка сжечь эти листы в костре беспамятства.
По какую сторону расстрельного рва видят себя инициаторы ликвидации Музей ГУЛАГа? Наследниками кого они себя считают – казнённых или казнивших? Они уверены, что встали на правильную – для народа – сторону?
Закрытие дверей Музея ГУЛАГа открывает ворота нового ГУЛАГа. Они это понимают? Если да, то по какую сторону колючей проволоки в новом ГУЛАГе они видят себя сегодня? А завтра?
Страна не забудет о репрессиях ХХ века. Общественная память о жертвах и палачах не будет – потому что не может быть – уничтожена.
Мемориал народной памяти – это не только музейные экспозиции и книги. Это – семейные архивы и предания, это молитвы и кладбища, это твёрдое знание о том, что есть добро и что есть зло. И вера в то, что Бог видит всё.
Геноцид народа в годы репрессий проводился для уничтожения в людях личного достоинства, благородства, чести и совести, любви и сострадания к людям, для уничтожения свободомыслия, для искоренения самой свободы – и внутри людей, и в обществе. Выстрел в каждого казнённого был выстрелом народ, был частью массового убийства народа.
А народ выжил. Со страшными и навсегда невосполнимыми утратами, с незаживающими ранами в душе, с неуничтожимой памятью о погибших – и на полях войны, и в плену, и в оккупации, и в сталинских лагерях.
Нельзя помнить погибших от злодеяний войны и вычёркивать из памяти погибших от репрессий. Потому что погибал один и тот же народ. Нельзя вырывать у народа ни одно из полушарий памяти. Беспамятство убивает второй раз.
Народ это испытание обесцениванием его страданий и жертв переживёт, как пережил войны, террор, репрессии, ложь и подлость. Народ будет молчать о сокровенном, если ему закроют рот, но будет помнить. Потому что в памяти – даже безмолвной – спасение, и без памяти нет жизни.
Музей ГУЛАГа будет восстановлен вместе с восстановлением прав и свобод человека в нашей стране. Среди этих прав есть право на память обо всём, что произошло с человеком, страной, народом.
Память покрывает и хранит всё произошедшее. Память нельзя разрывать на части. Нет правильной и неправильной памяти. Посягательство на память равно посягательству на жизнь.
Никто уже не может сказать, что не знал, чем всё закончилось, какую цену заплатил народ за ложь и насилие. Вы все знаете, по ком звонит этот колокол – по каждому из нас.
Лев Шлосберг, г. Псков
