«Сначала новую теорию называют абсурдной, потом с ней соглашаются, но говорят, что она очевидна и незначительна, и, наконец, она становится настолько важной, что ее противники заявляют, что сами ее открыли».
(Уильям Джеймс, американский философ и писатель, 1907 год)
В сентябре 2025 года в статье «Единственный выход» были обозначены главные направления разговора о будущем: конец эпохи, выпадение человека из центра политики, технологическая опасность и необходимость сознательного движения в будущее на основе общечеловеческих ценностей. Настоящая работа развивает эти направления, представляет более подробную аргументацию предлагаемой альтернативы и отвечает на вопросы, возникшие в ходе обсуждения сентябрьской публикации. Это разговор о том, во что в сегодняшних трагических обстоятельствах очень мало кто верит, — о позитивном будущем России и Европы, о концепции Большого европейского проекта с Человеком в центре.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕЗЫСХОДНОСТЬ?
«КОНЕЦ ИСТОРИИ»
2026 год начался со специальной военной операции. На этот раз речь о вторжении американских военных в Каракас и похищении прямо из президентского дворца главы Венесуэлы Николаса Мадуро. Вскоре после этого разгорелся нешуточный конфликт между Соединенными Штатами и другими странами НАТО из-за Гренландии. Президент США Дональд Трамп грозил аннексией территории, подконтрольной Дании, а ведущие европейские страны обещали дать «военный отпор» американской агрессии. К этому можно еще добавить разговоры о присоединении Канады 51-м штатом к США, а также угрозы из Вашингтона в адрес Кубы, Колумбии и Панамы. Все это происходит на фоне продолжающихся уже четыре года полномасштабных военных действий на востоке Европы, фактического начала региональной войны на Ближнем Востоке и официального старта ядерной гонки вооружений после истечения 5 февраля 2026 года срока действия Договора о стратегических наступательных вооружениях между Россией и США.
Применение силы стало восприниматься в качестве неотъемлемого фактора международных отношений. Более того, силовой подход насаждается как предпочтительное, а возможно, и единственное средство решения любых проблем.
Каких-то десять лет назад такие сюжеты можно было представить только в кинофильмах. В сегодняшних же реалиях каждый новый день практически гарантирует непредсказуемые сюжетные линии и неожиданные повороты. И если в кино это считается сценарным искусством, то в реальной жизни такое развитие является серьезным политическим кризисом — ситуацией, когда прежние правила и законы уже не действуют, а новые не созданы. Особенность нынешнего положения в том, что большинство ведущих мировых политиков и окружающие их элиты не понимают и не осознают причины и суть политического кризиса, и поэтому неопределенность стремительно перерастает в хаос.
Именно хаос становится ключевой характеристикой новой эпохи. Однако хаос — будь то хаос политический, социальный или интеллектуальный, — лишь следствие. Главная отличительная черта современной жизни и основная причина разрушительных процессов, которые мы все наблюдаем сегодня, это прекращение политического системообразования на базе основных человеческих ценностей: жизнь человека больше не имеет первостепенного значения, его права и свободы уже не являются приоритетными целями в политике.
По сути, это и предопределило конец эпохи, длившейся восемь десятилетий после окончания Второй мировой войны, эпохи, в основе которой лежало осознанное стремление не допустить новых войн и новой массовой гибели людей. Мир, лишенный ценностных ориентиров, обречен на цивилизационный хаос — без стратегического видения перспективы, без представления о будущем, но с популистскими сиюминутными решениями и поиском ответов в прошлом. Масштабы глобального хаоса усугубляют еще и новые технологии, которые тоже отодвинули человека на задний план: современный технологический прогресс уже больше не является инструментом на службе человека, наоборот — человек превращается в элемент обслуживания бурного технологического развития.
Из-за отсутствия перспективы и видения будущего у людей усиливаются страхи, растет неуверенность в себе и в окружающем мире. В то же время разнообразный политический истеблишмент, те, кто в силу обстоятельств оказался на местах лидеров, и псевдоэксперты, пытаются всеми силами приспособиться к происходящим переменам. В этой ситуации самой распространенной тенденцией является блокировка будущего и поиски в прошлом некоего утраченного «золотого века», стремление к былому величию — политическому, национальному, экономическому.
Естественной реакцией на все происходящее становится запрос в обществе на «сильную руку», на жесткого и авторитарного лидера, который наконец «наведет порядок». Современные технологии и отказ от ценностных ориентиров только упростят приход к власти таких лидеров. Причем повсеместно. История XX века показывает, к каким катастрофам ведет этот путь. Однако человечество сомнамбулически движется именно по этой траектории.
И снова навязывается идея о безальтернативности истории. Только теперь это отрицательная, пессимистичная безальтернативность — в отличие от событий прошлого столетия, когда «конец истории» преподносился в положительном свете: сначала в качестве всеобщего торжества коммунизма, а потом — глобальной победы либерально-демократической идеи.
МЮНХЕН
В феврале 2026 года в Мюнхене на конференции по безопасности, ежегодном собрании политических лидеров, генералов и руководителей спецслужб, на самом деле речь шла только об одном: Запад должен победить Россию, крупнейшую ядерную державу в мире. То есть ни мир, ни компромисс, ни урегулирование, ни признание взаимных озабоченностей в сфере безопасности в Мюнхене не обсуждались. В итоге получилась, возможно, самая странная из всех конференций по безопасности — звучала исключительно милитаристская риторика при полном отсутствии стратегии.
Если рассматривать лишь временное прекращение войны с автоматическим присоединением Украины к Евросоюзу и при этом игнорировать проблему российско-европейских отношений, то это только усиливает антагонизм между Европой и Россией, что неизбежно создает еще большие проблемы в будущем — европейцы будут делать все, чтобы нынешняя война стала гораздо более разрушительной для России (примечательно, что сопряженное с этим продолжение разрушений в Украине, судя по всему, европейцев не тревожит).
Таким образом, итог Мюнхенской конференции, по сути, состоит в том, что с помощью продолжения военных действий в Украине можно поставить на паузу гораздо более масштабную войну с Россией, пока Европа будет милитаризироваться и пытаться довести свои оборонные расходы до 5% ВВП, как того требует Вашингтон.
Крупнейший и когда-то наиболее авторитетный форум по безопасности в мире в 2026 году показал, что на таком высоком уровне даже нет обсуждения необходимости реально закончить войну и нормализовать положение Украины, необходимости в долгосрочной перспективе перезапустить отношения с Россией.
Госсекретарь США Марко Рубио покидает Мюнхенскую конференцию по безопасности после выступления 14 февраля 2026 года. // Фото: Алекс Брэндон / POOL / AFP via Getty Images
Современное европейское понимание состоит в том, что нужно просто заключить перемирие, прекратить боевые действия — и этого будет достаточно. При этом после перемирия европейцы продолжат поставлять Украине оружие, возможно, даже отправят туда свои войска — и никакого политического урегулирования не произойдет. Похоже, никто в Европе не хочет понимать, что мирное соглашение должно затрагивать коренные причины происходящего. Но об этом сегодня речь не идет вообще.
Мюнхенская конференция в 2026 году оставила еще более удручающее впечатление, чем год назад — тогда еще были ожидания заинтересованного обсуждения выхода из трагического тупика после трех лет войны. То, что тогда такого обсуждения не получилось, можно было списать на потрясение, вызванное сменой курса в отношении Европы новой администрации США и агрессивной речью в Мюнхене американского вице-президента Джея Ди Вэнса. Но в 2026 году не было уже даже ожиданий: сегодня приходится констатировать, что при абсолютной очевидности тупика на российско-украинском фронте и даже под аккомпанемент разговоров о прекращении огня европейский политический истеблишмент не в состоянии вести конструктивное обсуждение завершения войны, каждый день которой уже пятый год продолжает уносить новые жизни.
УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ
И какова же в таких условиях перспектива?
В конце 1980-х годов, еще при Михаиле Горбачеве, начала формироваться идея общего европейского дома. В 1990 году была подписана Парижская хартия для новой Европы, был заключен Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ), была принята совместная декларация 22 государств (членов НАТО и Организации Варшавского договора), в которой говорилось о неделимой безопасности, суверенном равенстве и Европе без разделительных линий.
И в это же время Соединенные Штаты начинают расширение НАТО на восток, что становится крайне разрушительным для интеграционных процессов в Европе, поскольку отменяет весь проект общеевропейской архитектуры неделимой безопасности, устранявшей разделительные линии. Заседание Национального совета безопасности США в 1991 году, на котором обсуждалась программа «Согласие на шанс», является показательным примером политики Белого дома того времени.
Сначала Борис Ельцин, а потом и Владимир Путин в разных формах говорили о возможности вступления России в НАТО. В 2001 году Путин предлагал создать систему российско-европейской противоракетной обороны. В 2005-м был принят пакет «дорожных карт» о четырех общих пространствах между Россией и Евросоюзом. В 2008 году пытались согласовать усилия по интеграции в отношении общего соседства и архитектуры общеевропейской безопасности в рамках базового соглашения между Россией и ЕС. В 2010 году Путин предложил Европе программу совместного будущего… Но ничего из этого не вышло — западными политиками многое на самом деле отвергалось, замалчивалось или нарушалось почти сразу после подписания. Фактический отказ европейской бюрократии от поиска в непростых условиях политического сотрудничества и вариантов перспективного взаимодействия с Россией способствовал консервации сложившегося в Европе после Второй мировой войны либерально-демократического политического устройства, сдерживал принципиально важное расширение влияния этой модели и препятствовал модернизации. В России же это только еще больше укрепляло антидемократический и авторитарный политический режим, который был прямым следствием полного провала реформ 1990-х годов. Пропагандистским обоснованием антиевропейской политики Кремля стали противопоставление России европейской цивилизации и фантазии об альтернативной «евразийской» модели (См. «Осознанный выбор?», 6 февраля 2015; «Путь, которого нет», 19 октября 2015; «Причины», 30 июня 2022). В 2014 году начался конфликт в Украине, была попытка найти решения, но Минские соглашения, подписанные Украиной и Россией и одобренные в ЕС и Совбезе ООН, на поверку оказались обманом. В 2022 году Кремль начал СВО — и даже после этого был шанс договориться, но Стамбульский процесс был умышленно сорван.
ДОГОВОР О БУДУЩЕМ
Ключевой вопрос сегодня касается перспективы — ждет ли нас просто временная передышка в нараставшей последние 30 лет конфронтации России с Западом и дальше, возможно, большая война, или можно все-таки изменить курс и начать двигаться в принципиально ином направлении?
Так вот, для изменения направления необходимо нечто гораздо более масштабное, чем просто попытка решить вопрос расширения НАТО. Необходим договор о будущем. И если раньше такое соглашение должно было касаться только коренных причин самого конфликта в Украине, то теперь договоренности должны охватывать всю систему общеевропейской безопасности и даже шире — перспективы российско-европейского сосуществования на фоне изменившейся политики США и глобальной экспансии Китая. В новых обстоятельствах, когда Америка отдаляется от Европы, а цели ЕС и НАТО становятся практически неразличимы, возможное вступление Украины в Евросоюз выглядит как некий вариант присоединения к НАТО.
Следовательно, новые реалии требуют широкого соглашения о будущем общеевропейской безопасности и в целом жизни — такого, которое затрагивало бы вместе Европу и Россию, а не только проблемы НАТО. Об этом сегодня никто из европейских лидеров не только не говорит, но, похоже, даже не думает.
Достаточно послушать выступления в Мюнхене в феврале 2026 года канцлера Германии Фридриха Мерца и премьер-министра Великобритании Кира Стармера: они верят только в продолжение боевых действий в Украине, возобновление, как они надеются, новой холодной войны и восстановление «железного занавеса».
Масштабы противостояния расширяются на глазах — нельзя не видеть, как милитаризируются проблемы Арктики, Балтийского моря и Калининграда. Если мы не изменим конфронтационный курс, не займемся коренными причинами текущих конфликтов, противостояние будет только нарастать.
При этом очевидно, что Европа, отказавшись от доступа к дешевой российской энергии, вступила в период экономического спада: закрываются предприятия, растет стоимость жизни. И в этом процессе Европа тоже становится беднее — или, по крайней мере, деиндустриализируется и скатывается в перспективный экономический упадок. Сегодня Европа во многом парализована, и ради собственного блага европейцам необходимо выстроить нормальные отношения с Россией: открыть границы, чтобы люди могли свободно перемещаться, покупать российское сырье. Необходимо содействие росту европейской экономики, восстановление связей между людьми по всей Евразии. И если говорить о наилучшем будущем для Украины, то это более тесные отношения с Европой при выстраивании нормальных связей с Россией.
Оборона Европы // Коллаж
Но в настоящее время нет абсолютно никаких признаков того, что Европа намерена перейти к новому устройству современного мира. Вся внешняя европейская политика сосредоточена на одной-единственной цели — победить Россию. И поскольку, как мы уже отметили, членство в ЕС, по сути, приравнивается к членству в НАТО, следует стремиться к значительно более широкому формату договорных отношений. Понадобится новая, как иногда говорят, инклюзивная дипломатия. Европе надо начинать серьезно разговаривать с Россией.
И надо понимать, что, судя по заявлениям, такие мероприятия, как Мюнхенская конференция по безопасности, уже не являются ни пространством для дипломатической работы по снижению напряженности, ни инструментом организации «мозговых штурмов» для решения общих проблем. Переговоры и дискуссии подменяются личным и коллективным пиаром. Учитывая, что главным событием прошедшего в январе 2026 года Давосского экономического форума стало долгое и невнятное выступление Дональда Трампа, можно говорить о глубоком кризисе подобного рода собраний, которые уходят вместе с эпохой. Необходимо искать новые форматы, создавать новые институты, адекватные времени и задачам.
В речи выступавшего в Мюнхене госсекретаря США Марко Рубио чувствовалась целенаправленная комплиментарность после презрительной критики в адрес Европы со стороны Джея Ди Вэнса здесь же год назад. Тональность Рубио порадовала европейцев, но, конечно, не исправила то, что сломалось внутри трансатлантического альянса, когда в январе 2026 года Дональд Трамп заявил, что ему нужна управляемая Данией Гренландия в качестве компенсации за многолетнюю защиту Америкой Европы. Тем более что о текущей ситуации и перспективе в отношении российско-украинского конфликта американский госсекретарь толком вообще ничего не сказал.
После Мюнхена Рубио знаково посетил Словакию и Венгрию — страны, чьи лидеры восхищаются Трампом, дружат с Россией и находятся в непрерывном конфликте с администрацией Евросоюза. В Венгрии Рубио поддержал действующего премьер-министра Виктора Орбана, подчеркнув, что его успех на ближайших выборах был бы «важен» для национальных интересов США.
Европейцам пора начать вырабатывать собственные и, главное, современные перспективные представления о том, какой должна быть их новая внешняя и внутренняя политика, понимая при этом, что шум, который будет исходить из Белого дома, им придется тщательно фильтровать.
Первый шаг к этому — осознание того, что альтернатива сегодняшнему тупику возможна: человечество неизменно оказывалось у поворотов и развилок, когда умение лидеров распознать путь к положительным переменам играло ключевую роль. Более того, способность к альтернативному пониманию истории была особенно важна именно в переходные периоды, когда будущее виделось неопределенным, нередко вызывало страх.
НОВОЕ ОБЩЕЕ ПРОСТРАНСТВО
Сейчас очевидно, что в каждом из современных глобальных конфликтов главные вопросы — не ситуативное расположение сил на поле боя и не принадлежность квадратного километра той или иной стороне. Главные вопросы — на каком основании строить будущее, что будет фундаментом для будущих отношений? И поэтому единственной альтернативой сомнамбулическому движению к катастрофе, реальным направлением к выходу из хаоса и началом движения к новой эпохе является ответ именно на вопросы, как и куда идти.
Человек, сохранение его жизни, соблюдение прав и свобод, а также ключевых интересов его развития — все это должно быть не только заявлено, а институционализировано в государственной системе, должно быть поставлено в центр международной и национальной европейской политики. Построение нового общего пространства на таком фундаменте — в этом ключ продвижения к нормальному будущему.
И если говорить о России, то выход из хаоса для нашей страны лежит через европейскую интеграцию. Это сложный, длительный и многоэтапный процесс. Но Россия — исторически, культурно и ценностно европейская страна, а история европейской цивилизации неразрывно связана с Россией. Эта историческая данность, к счастью, неподвластна ни кремлевским, ни брюссельским, ни каким-либо другим чиновникам и временным политическим деятелям. Это вопрос цивилизационного масштаба. Понимание этого позволит двигаться в будущее, к перспективе Большой Европы — от Лиссабона до Владивостока. Путь будет очень непростой и, возможно, продлится два или три десятилетия, но это единственная реальная стратегия, которая позволит сохранить Россию, Украину, Европу, мир.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ХАОС
ЗАСТРЯВШИЕ В ПРОШЛОМ
Мир радикально меняется. И если еще несколько лет назад рассуждения об изменении мироустройства были уделом лишь немногих дальновидных экспертов, то сегодня стремительный распад прежнего мирового порядка очевиден практически всем.
Кровавое столкновение России с Украиной, критическое обострение ситуации на Ближнем Востоке, разрастающийся масштабный политический кризис в Европе, политика президента США Дональда Трампа — все это подводит итоговую черту под мироустройством, которое просуществовало почти восемь десятилетий.
И это не просто кризис старого мира, в котором зарождается и пробивает себе дорогу нечто новое. В складывающихся условиях для появления чего-то нового, разумного и перспективного нужны не только принципиально иные, новые лидеры, но главное — необходимо новое политическое качество, на которое могут быть ориентированы политика и общественная жизнь. В нынешних же молниеносно меняющихся обстоятельствах прежние лидеры на ходу пытаются заменить уже неработающие институты политическими моделями и устройствами из того же прежнего времени, что и они сами. Таким образом, кризис не ведет к обновлению, а переходит в хаос.
Реально выйти из хаоса можно лишь при понимании желаемой, точнее говоря, объективно необходимой для сохранения человечества стратегической перспективы. Следовательно, надо пытаться понять смысл и образ будущего, к которому нужно стремиться, и определить ориентиры. Проще говоря, из хаоса можно выйти только понимая, куда идти и зачем.
К сожалению, пока незаметно, чтобы кто-либо из современных мировых политиков это осознавал и учитывал в своих действиях. В подавляющем большинстве нынешние государственные деятели и дипломаты (также, кстати говоря, как и рядовые граждане), растеряны, окутаны прошлым, изображают активность, лишенную смысла, как правило, действуют традиционно и пытаются приспособиться к происходящему или вообще по существу бездействуют, надеясь просто переждать «плохие» времена.
ПОГРУЖЕНИЕ В ХАОС
Сегодня можно констатировать, что эпоха глобализации завершилась. Глобальные институты и форумы (такие как ООН, Всемирный банк, ВТО, АТЭС и проч.) прекратили разработку общих правил и проектов, какие-то из них оказались дискредитированы политической ангажированностью или даже коррупцией, неэффективность этих организаций стала очевидной. Мировые политические элиты более не считают, что за этими институтами будущее, и поэтому уже ставится вопрос о целесообразности их дальнейшей поддержки и сохранения. В январе 2026 года на сайте Белого дома Дональд Трамп опубликовал президентский меморандум, согласно которому США прекращают членство в 66 международных организациях (31 из них работает под эгидой ООН), поскольку те «больше не служат интересам США».
В полосу торможения вступили также и региональные многосторонние институты: их работа по унификации правил и устранению барьеров для трансграничного движения производства стала тормозиться и блокироваться. Например, идея тихоокеанской зоны свободной торговли потеряла перспективу еще в 2010-е годы. Этот процесс начал проявляться даже в странах Евросоюза, где вместо повышения эффективности многосторонних институтов ЕС бюрократия перешла к механической географической экспансии.
CagleCartoons.com. 20 августа 2025. // Автор: Аркадио Эскивель
На фоне распада глобальных и даже региональных механизмов взаимодействия набирает силу идея возвращения к «национальным интересам» как главному содержанию международной политики. Размываются взаимные гарантии прав собственности: это происходит через односторонние санкции и ограничения прав собственности иностранных инвесторов. Санкции в отношении отдельных субъектов (в широком смысле, включая произвольное регулирование деятельности и политически мотивированное судебное преследование) становятся широко используемым инструментом. Этот процесс (когда права иностранных субъектов вторичны по отношению к национальным интересам) уже не кажется чем-то противоречащим фундаментальным принципам.
В политико-идеологическом поле происходит стремительное ослабление, если не крах, практически всех традиционных идеологий (либертарианство, либерализм, правый консерватизм, социал-демократия, радикальные социалистические теории и др.). В освободившиеся ниши сначала пытались внедрять экологические проекты, связанные с планетарным потеплением, и трансформацию оценок и понимания принципов сексуальной ориентации и половой самоидентификации, затем на первый план вышли крайне упрощенное этническое и национальное сознание, а также так называемые возможности потребления. Однако суть этих процессов одна и та же: политическая идеология замещается тем, что может быть аспектами той или иной платформы, но не фундаментом. При этом в новой повестке вообще нет места для рационального осмысления желаемого устройства общества. Все ориентировано на эмоции, на возбуждение ресентимента, на возвращение былого «золотого века».
Следствием выхолащивания рационального содержания из публичной политики стало размывание главной задачи, заключающейся в обеспечении выживания общества через поиск коллективного интереса или баланса интересов. Эта задача заменяется сиюминутными стремлениями, цель которых — индивидуально подстроиться под меняющиеся обстоятельства, что и приводит к политической энтропии — новому системному явлению современной цивилизации.
При этом вместо смены одной структуры общественного сознания на другую мы наблюдаем слом форматов и структур, хаотизацию общественного сознания, замену рефлексии и рационального осмысления происходящего эмоциональными реакциями.
ЛЮДИ — НА ОБОЧИНЕ
За последние четверть века в мировой политике возник целый ряд факторов, которые по сути были проигнорированы правящими элитами — как политиками, так и экономистами. Действуя по старым лекалам и привычным моделям, элиты не смогли адекватно ответить на новые вызовы (подробнее об упущенных за эти четверть века возможностях выхода на качественно новый уровень см. статью «Единственный выход»). И в первую очередь речь идет о таких факторах, как выхолащивание из политики ценностного содержания и воздействие новых технологий.
На самом деле, этот феномен можно было наблюдать еще в 60-х годах прошлого века, когда в действиях ведущих политиков и представителей деловых и других элит стали все больше проявляться расхождения между декларируемыми ценностями и практическими действиями. Это явление известно под названием Realpolitik — реальная политика. В начале 2000-х последствия этой циничной политики были уже хорошо заметны и в мировой экономике. Довольно скоро количество переросло в качество, и под вопросом оказались когда-то незыблемые ценности — в частности, свободы и права человека, в том числе и право на жизнь. В мире, который все больше разделяется на «своих» и «чужих» (по самым разным признакам), эти ценности перестают восприниматься как универсальные и безусловные.
Все разговоры — только об укреплении военного потенциала и необходимости наращивания обороноспособности для предотвращения «уже готовящегося» нападения. Однако это и есть путь к войне — либо к мультиплицированию региональных конфликтов, либо к мировому столкновению. Похоже, что единственный сдерживающий фактор, благодаря которому мировая война еще не началась, это ядерное оружие. Насколько такие гарантии надежны и перспективны, не знает никто, однако:
- во-первых, реальное применение ядерного оружия станет летальным для человеческой цивилизации;
- во-вторых, наряду с другими институциями прежней эпохи разрушаются договоры о контроле за ядерными вооружениями, запрете ядерных испытаний и нераспространении ядерного оружия, и когда они окончательно рухнут и ядерное оружие станет стремительно распространяться по миру, сформируется качественно новая ситуация, и вероятность боевого применения ядерного оружия государствами или террористами вырастет в разы.
Кроме того, вероятны глобальные и региональные катастрофы, связанные с изменением климата, появлением новых опасных вирусов и прочими непредвиденными явлениями, а о каких-либо совместных международных усилиях по их предотвращению и преодолению сегодня говорить не приходится.
Даже если удастся избежать катастрофы — ядерной, экологической или эпидемиологической — в обозримом будущем, впереди нас все равно ждет расколотый, фрагментированный мир, каждый из сегментов которого будет иметь свои цели, свою тактику выживания. Однако стратегически этот мир не будет двигаться вперед, а станет дрейфовать, постепенно ветшая вследствие энтропии. Жизнь в этом мире будет устроена по принципу «умри ты сегодня, а я завтра», то есть сиюминутные внутренние интересы будут преобладать над долгосрочными общими задачами.
Кроме того, важно учитывать и крайне серьезный фактор новых технологий, роль искусственного интеллекта, потенциальная опасность которого не меньше, чем у ядерного оружия.
Стремительная технологическая эволюция в первые два десятилетия XXI века привела к разрыву между человеческими возможностями и техническими достижениями. На этом фоне миллиардеры-технократы, де факто владеющие крупнейшими технологическими активами, по сути узурпировали огромные секторы жизни современного человека — соцсети, искусственный интеллект, робототехнику. Глубочайший кризис устаревших политических моделей, уход человеческих ценностей из политики и попытка их замены технологическими достижениями ведут сначала к охлопопулизму (охлократия, реализуемая через политический популизм), а затем и к порабощению человека (отказ от демократических моделей в политике и общественной жизни и установление новых правил, диктуемых новыми технократами).
В этой ситуации перспектива, которая нас ожидает, — это общество искусственного интеллекта и высокотехнологичного рабства. Новые технологии будут продолжать развиваться и прогрессировать, тогда как социально-политические вопросы будут отодвигаться все дальше на задний план, положение человека в новых технологических реалиях будет усугубляться нарастающим электронным контролем, общество будет раскалываться, человечество будет двигаться, по сути, к некой форме рабства — пусть и в мягком его варианте, без реальных железных цепей. Вместо образа будущего для всего человечества новый мир предлагает перспективу с преимуществами только для избранных. Для всех остальных — виртуальные игрушки и максимальное отстранение от влияния на реальные общественно-политические процессы.
КУДА И ЗАЧЕМ ИДТИ
Наступает тот самый особый момент, когда вследствие распада прежнего мироустройства, построенного после Второй мировой войны, появляется необходимость и возможность для осознанной закладки фундамента нового мира. И именно сейчас нужно начинать мыслить категориями будущего, искать принципиально новые возможности для позиционирования и продвигать построение нового мира.
Те страны и те государственные и политические лидеры, кто поймет это и будет действовать именно опираясь на видение будущего, смогут занять в новом мире ведущие позиции. Причем не за счет размеров территорий или объемов природных ресурсов, а благодаря человеческим качествам — способности к творческому мышлению и планированию будущего на основе ценностной доминанты.
Поэтому не только можно, но и нужно прямо сейчас говорить о вещах, которые подавляющему большинству представляются трудновоплотимыми или даже невозможными в нынешних реалиях. И в этом состоит задача настоящего современного политического лидера, способного разглядеть то, что другим незаметно, способного повести за собой.
С другой стороны, это, безусловно, должны быть не маниловские фантазии о том, «как хорошо было бы», а вполне конкретный, реалистичный и убедительный план. При этом, говоря о перспективе, о 2050 годе, начинать надо с сегодняшнего дня — думать о том, что мы сегодня можем предложить и сделать для того, чтобы в ближайшие четверть века произошли реально позитивные перемены.
Именно перспективное мышление дает шанс на положительное развитие будущего России. Но чтобы воспользоваться этим шансом, главной целью любых политических перемен должно стать современное, соответствующее наступающему времени развитие страны и реальное благополучие граждан.
И благополучие граждан здесь — это не пустые высокопарные слова. Ко второй четверти XXI века стало очевидно, что современное государство должно служить человеку, а не наоборот. Все государственные институты должны работать во имя и на благо человека.
Сегодня, в начале 2026 года, очевидно, что возвращение человеческих ценностей в политику, постановка человека в центр политики является единственной возможной конструкцией политического и общественного устройства в XXI веке, которая не допустит угнетения, подавления или даже порабощения человека.
Понимая эти угрозы и риски, уже сейчас необходимо противостоять новым формам технологической автократии: создавать системы государственного и общественного контроля за распространением и внедрением в повседневную жизнь новых технологий. Такой контроль должен базироваться ровно на тех же принципах, что и вся общественно-политическая конструкция в XXI веке: новые технологии должны служить человеку, а не наоборот.
Жизнь человека, его права и свободы должны стать центрально образующими для формирования всех политических, социальных и технологических моделей в современном мире. Исходя из этого понимания, необходимо решать абсолютно все политические вопросы — от прекращения военных конфликтов до российско-европейской интеграции. Да, именно в таком интеграционном процессе с человеком в центре мы видим будущее России и Европы.
ОТСТАВАНИЕ ЕВРОПЫ
В наши дни Европа — когда-то источник и центр гуманистических ценностей — погружается в кризис.
До последнего времени европейская внешняя политика держалась на принципах евроатлантизма. Можно сказать, что и сейчас дипломатия Евросоюза, вопреки реальности, пытается устоять на тех же принципах. Однако даже в рамках этой стратегии Европа уже больше не является ни глобальным центром, ни даже равноправной составляющей двуединого американо-европейского мира.
С возвращением в Белый дом Дональда Трампа Соединенные Штаты оторвались от Европы. Теперь европейцы — лишь военно-политический сателлит для Вашингтона, но даже будущее самого НАТО сегодня уже стоит под вопросом.
На саммите Североатлантического альянса в Гааге в июне 2025 года европейские представители сделали все возможное, чтобы ублажить Трампа, в частности, согласились повысить оборонные расходы до 5% ВВП, но не сразу, а только к 2035 году. Однако опубликованная через полгода стратегия национальной безопасности США и выступление Трампа на Всемирном экономическом форуме в Давосе в январе 2026 года показывают, что ни лесть, ни другие попытки подстроиться под американского президента не работают. И в новой стратегии безопасности, и в своей давосской речи Трамп обрушился с неслыханной до сих пор со стороны Вашингтона критикой в адрес Евросоюза. При этом объектом критики стала не только брюссельская бюрократия и политика ЕС, а вообще все то, что являлось содержанием европейского развития на протяжении восьмидесяти послевоенных лет. Так, в новой стратегии национальной безопасности США говорится, что приоритет должен отдаваться «обеспечению того, чтобы Европа могла стоять на собственных ногах и действовать как группа согласованных суверенных наций», а также «культивированию сопротивления нынешней траектории Европы внутри европейских государств».
Распад евроатлантического единства следует рассматривать не как временный эпизод, не как геополитическую аберрацию, а как одну из доминантных черт будущего мира — будь то трамповского или посттрамповского. Уход США с европейского континента — это не просто политическая игра или экономическое противоборство. Это куда более серьезный и масштабный сдвиг, чем представляется на первый взгляд. На протяжении последних, по крайней мере, трех столетий Европа была лидером и политическим ядром цивилизации. Россия при этом являлась неотъемлемой составной частью европейского мира. В первой половине XX века Европа стремительно теряла свои позиции: сначала катастрофическая для европейской политики Первая мировая война, затем появление СССР и становление нацистской Германии и, как результат всего этого, разрушительная для Европы Вторая мировая война. Однако после пережитой катастрофы, в прямом смысле на руинах европейские нации все вместе при участии США начали строить современный Европейский Союз. На строительство ушли десятилетия. Цена, которую заплатили народы Европы за понимание того, как можно и нужно жить вместе, исчислялась десятками миллионов человеческих жизней.
Однако сегодня европейский мир погружается в кризис, свидетельствующий о конце послевоенной эпохи, длившейся восемь десятилетий. Для нынешней Европы все более реальной становится угроза проиграть конкуренцию Америке и Азии, превратиться в задворки мира с убывающим коренным населением, которое будет существенно потеснено мигрантами из других регионов мира.
Иллюстрация: Бен Хики, The Economist
На наших глазах Европа перестает быть хранителем и транслятором тех ценностей, которые мы называем европейскими. Да, события в Украине являются страшной трагедией вне зависимости от причин происходящего (хотя понимание и анализ причин случившегося также крайне важны: с российской стороны это провал экономических реформ 1990-х годов вследствие грубейших ошибок руководства страны и, как результат, отсутствие демократического государства, независимой судебной системы, парламента, СМИ, а также создание авторитарно-корпоративной системы под управлением одного человека; безусловно, требует рассмотрения и то, что привело к катастрофе со стороны Украины и Запада24). Однако позиция Запада и, в частности, Европы по вопросу прекращения огня между Россией и Украиной на протяжении практически всех четырех лет ведения боевых действий противоречила тем самым европейским ценностям.
Четыре года «войны в защиту ценностей» сделали главной ценностью саму войну. Отсюда и слабая и невнятная позиция Европы в попытках урегулировать российско-украинский конфликт после подключения к процессу Трампа.
Хотя именно Европа могла бы и должна бы была наполнить этот процесс содержанием, потому что и сам Трамп, и его администрация крайне далеки от украинских, российских и даже европейских реалий.
ЕВРОПА, РОССИЯ, ЧЕЛОВЕК
Единственное стратегическое направление выхода из текущего кризиса для современной Европы — это интеграция с Россией на основе общих европейских ценностей, главные из которых — неприкосновенность жизни, личная свобода, достоинство, образование и творческое развитие человека, а также реальная институциональная демократия.
Очевидно, что ослабленная европейская экономика критически нуждается в российских ресурсах. Именно вместе с Россией Европа сможет преодолеть растущее технологическое отставание от Северной Америки и Китая. Более того, война в Украине наглядно показала, что военные и политические угрозы со стороны России не позволяют создать эффективную структуру европейской безопасности: восприятие России в качестве врага абсолютно деструктивно для Европы.
Возможно ли реальное устойчивое стратегическое партнерство Европы с Россией? Сегодня этот вопрос может показаться неуместным, может вызвать недоумение или даже отторжение. Более того, современный европейский политический истеблишмент однозначно заявляет, что такое партнерство категорически невозможно. Однако историческая реальность такова, что иного решения ни для будущего Европы, ни для будущего России просто не существует. Только готовность к партнерским отношениям и движение навстречу друг другу с учетом роли современных технологий в общественно-политической жизни могут обещать мир на европейском континенте.
Одна из фундаментальных предпосылок российско-европейской интеграции — это культурная и историческая взаимосвязь России и Европы. Столетиями Россия развивалась в парадигме европейских ценностей, на них основана русская культура, расцвет русской литературы, искусства и музыки прочно связан с европейскими культурными традициями.
Понимание этого особенно важно в контексте кризисных социальных процессов в Европе. Политика «мультикультурализма» зашла в тупик. Миллионы мигрантов-мусульман с Ближнего Востока и Африки так и не смогли интегрироваться в европейскую христианскую цивилизацию. Для многих европейских регионов это стало реальной демографической и культурной угрозой, а в некоторых странах Европы можно говорить и об ослаблении государственного суверенитета в связи с большим наплывом мигрантов. И в этом контексте богатый многовековой опыт России в сосуществовании христианства и ислама может помочь европейцам найти ответы и решения для абсолютно тупиковой проблемы с мигрантами. Здесь культурная близость России с Европой может сыграть решающую роль.
Российско-украинский конфликт на сегодняшний день кажется непреодолимым препятствием для сближения Москвы с Европой. Но дело в том, что фундаментальное разрешение этого противостояния может быть найдено только через российско-европейскую интеграцию. Потому что ни временное, ни долгосрочное прекращение огня, даже будучи обязательным условием и безотлагательным требованием на пути к миру, не может решить конфликт. Так же как не могут решить его ни территориальные уступки, ни прописанные в договорах обязательства и гарантии. Российско-украинский конфликт может быть разрешен только путем устранения его главных причин: в России это провал реформ 1990-х со всеми вытекающими последствиями в виде отсутствия независимых суда, парламента и СМИ, а также непреодоленные большевизм и сталинизм; в Украине это современный национализм; на Западе это тотальное политическое непонимание российской и украинской истории, культурно-национальных особенностей и политики последних трех с половиной десятилетий и, как результат, игнорирование принципиальных для будущего России и Украины интересов.
Устранение причин должно происходить не на словах, а путем институциональных преобразований, причем совершенно определенных преобразований. И здесь можно вспомнить опыт послевоенной Европы, когда уже через несколько лет после смертельного противостояния недавние противники во Второй мировой войне начали строить совместное будущее — то, что впоследствии стало Евросоюзом. Да, конечно, основой совместного строительства стало полное и безоговорочное военное поражение одной из сторон. В современных реалиях такая ситуация невозможна. В этом принципиальное отличие нынешних событий от того, что происходило в XX веке. Это необходимо понимать и учитывать. И именно в этом главная сложность. Однако, если не искать путь к решению этой проблемы — не пытаться устранить первопричины крупнейшего вооруженного противостояния в Европе после Второй мировой войны, не пытаться двигаться навстречу друг к другу, то мир ожидает война такого масштаба, которая вообще положит конец всей современной цивилизации. И никакие новые технологии, никакой искусственный интеллект, никакие Маски и Тили не предотвратят окончательной катастрофы.
В этих обстоятельствах целевая политическая многосторонняя дипломатия, перерастающая в новое качество европейской и мировой политики, — это единственный путь к сохранению не только Европы, но, возможно, и всей человеческой цивилизации. Это категорический императив построения будущего.
Следовательно, надо искать дорогу в будущее, пытаться разобраться в уроках истории, бороться с эмоциями и капризами в политике, отказаться от мести за прошлое. Но для начала европейским и особенно российским политикам надо постараться разглядеть желаемое будущее и попытаться отыскать дорогу к нему. Политики, не понимающие будущее, не смогут вывести свои народы из надвигающегося хаоса.
КРИЗИС ПЕРСПЕКТИВНОГО ВИДЕНИЯ
На сегодняшний день ни в США, ни в Европе, ни тем более в России понимание и описание перспективы не являются частью политической повестки. Неслучайно рефрен охлопопулизма во многих странах мира на разных языках и с разными субъектами сегодня вторит трамповскому “Make America Great Again”.
В призыве «сделать Америку снова великой» (Make America Great Again) ключевое слово — «снова», обозначающее разворот назад. Такой взгляд и такая политическая концепция чреваты опасными последствиями. Неспособность видения будущего — явление не новое, однако в последнее время стратегическая слепота стала крайне распространенным недугом. В результате главным трендом времени оказывается фактор неопределенности: непредсказуемость, невозможность прогнозировать, отсутствие понимания будущего даже в краткосрочной или среднесрочной перспективе.
Именно дефицит перспективного мышления привел к тому, что были упущены открывшиеся после завершения холодной войны возможности осознанного и целенаправленного строительства безопасного мира:
- многомиллиардные средства, высвободившиеся вследствие прекращения гонки вооружений, не были направлены на глобальное развитие, прежде всего, на гуманитарные, образовательные и другие проекты для стран «третьего мира», на сокращение глобального неравенства;
- при одобрении и активном участии Запада была провалена постсоветская модернизация России;
- не оправдались надежды на европейскую интеграцию России, Украины, Беларуси и ряда других стран постсоветского пространства, которые так и остались отделенными от Европы проекцией «железного занавеса»;
- не были доведены до реализации обсуждавшиеся на самом высоком уровне проекты сотрудничества в области безопасности, такие как создание российско-европейской противоракетной обороны с участием США.
Вместо этого в последние годы в самой Европе начались дезинтеграционные процессы, такие как Брекзит, приход к власти и усиление позиций евроскептиков и крайне правых сил в Венгрии, Словакии, Чехии, Польше, Италии, Австрии, Германии, Франции и Нидерландах.
По другую сторону Атлантического океана тоже усиливалась политическая энтропия. Первым тревожным звонком стал первый президентский срок Трампа и его кульминационное завершение штурмом Капитолия в январе 2021 года. Затем было правление Байдена, когда за четыре года демократы так и не смогли подобрать к следующим выборам альтернативу 82-летнему кандидату. Триумфальное возвращение в Белый дом Трампа поставило диагноз современной американской и мировой политике — охлопопулизм, т. е. победа толпы с помощью информационных технологий.
МИР НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ И НОВЫЙ ШАНС
Можно спорить о роли и влиянии Соединенных Штатов сегодня в мире, однако трудно возразить тому, что нынешний американский президент практически единолично определяет политическую повестку в современном мире. Однако проблема в том, что при всем этом сам Дональд Трамп не обладает собственным видением будущего.
Конечно, можно обозначить определенные контуры политики Трампа. Его президентская кампания прошла под лозунгом «Америка прежде всего». Однако уже первый год президентства показал, что курс приоритетности национальных интересов не обязательно подразумевает изоляционизм. Трамп на своем втором президентском сроке стремится к новому, расширительному пониманию США — когда Америка, с одной стороны, отказывается от ответственности за весь мир и сосредоточивается на своих национальных интересах, однако, с другой стороны, не замыкается в своих границах, осваивая зоны американских интересов как на прилегающих территориях и в Западном полушарии в целом, так и в весьма удаленных зонах. Отсюда и «спецоперация» в Каракасе, и претензии на Гренландию и Панамский канал, и разговоры о Канаде как о 51-м штате. И здесь же — война с Ираном и попытка сохранить влияние на Ближнем Востоке как рычаг управления мировыми ценами на нефть.
Новая Стратегия национальной безопасности США фактически лишь закрепляет уже намеченный курс Трампа: «США больше не будут единолично удерживать мировой порядок. У нас десятки богатых союзников, которые должны брать ответственность за безопасность своих регионов». Таким образом Трамп интуитивно пытается нащупать контуры будущего мироустройства.
Однако так называемся MAGA-концепция (призыв «сделать Америку снова великой» — Make America Great Again) обращена не в будущее, а в прошлое. Неслучайно Стратегия национальной безопасности США образца 2025 года апеллирует к Доктрине Монро двухсотлетней давности, когда 5-й президент США Джеймс Монро заявил о необходимости защиты американского континента от посягательств европейских колонизаторов. Это попытка двигаться вперед с повернутой назад головой. Технически продвижение в таком состоянии, безусловно, возможно какое-то время, но сопряжено с болезненными падениями и чревато попаданием в тупик.
Пока Трамп выступает как разрушитель, а не как созидатель. Им движет огромная обида на несправедливость мира, в котором США уже не самая большая экономика. Трамп это считает обманом и грабежом. Он полон решимости исправить ситуацию, но видения перспективы у американского президента нет, вместо этого он опирается на бизнес-интуицию. Именно этим продиктовано появление «трамповской версии доктрины Монро», главный смысл которой — создание условий для неограниченного бизнеса.
Белый дом пытается решить политический вопрос позиционирования в меняющемся мире и ранжирования окружения: кто вассал, кто враг, кто занимает нейтральную позицию. Что из этого получится — пока неясно.
Открывшая 2026 год и шокировавшая весь мир операция США в Венесуэле — показательный пример этой политики. Очевидно, что за похищением венесуэльского президента Николаса Мадуро стоит даже не скрываемая претензия на контроль над крупнейшими в мире нефтяными запасами. При этом политическое будущее 30-миллионной Венесуэлы, перспективы экономики страны, жизненные перспективы граждан остаются неясными. А самое главное — эти вопросы вообще не стоят на повестке дня «освободителя венесуэльского народа» Дональда Трампа. Вместо этого в соцсети президента США красуется его собственная фотография с подписью «действующий президент Венесуэлы». Кстати, и вопрос будущего сектора Газа, включающего разоружение ХАМАСа, на практике не сдвинулся с мертвой точки, несмотря на то, что Трамп давно записал урегулирование этого ближневосточного конфликта в свой актив (громкие инициативы о создании Совета мира по Газе и яркие презентации фешенебельных палестинских курортов к практической стороне дела пока не имеют никакого отношения). Но этот вопрос тоже практически не обсуждается — ни пресса, ни представители элит стараются не задавать Трампу неудобных вопросов.
В хаотичности самоуверенных действий Трампа, при отсутствии не только у него самого, но и вообще у нынешней администрации США серьезного видения и понимания ситуации в тех сферах, которыми американцы пытаются сейчас заниматься, есть опасность. Создается иллюзия зарождения некоего нового мира, возникает обманчивая надежда на будущее, когда можно что-то рассчитывать, строить планы, делать прогнозы… Однако в действительности это не новый мир, а все тот же хаос.
Такая непоследовательная и поверхностная политика может привести к обесцениванию реально важных сдвигов: в первую очередь, это касается завершения военных действий между Россией и Украиной. Пытаясь добиться прекращения огня в Украине, Трамп действительно попал в главный принцип сохранения будущего — прекращение гибели людей любой ценой. Понимает это Трамп или нет, но продолжение войны — это тупик, перечеркивание перспектив, в первую очередь, для Украины, затем — для России и для Европы, а учитывая ядерный фактор — возможно, и для всего мира. И напротив, завершение военного конфликта может стать отправной точкой для выработки глобальной политики будущего — первым шагом на пути не только к мирной жизни для России и Украины, но вообще к новому европейскому миру. И чтобы такая перспектива стала реальностью, уже сейчас необходимо стремиться к европейскому формату от Лиссабона до Владивостока.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ
ЦИФРОВОЙ КОНТРОЛЬ
На протяжении всего XX века и даже в первые 10–15 лет XXI столетия человечество видело в технологиях прогрессивные силы: технические разработки открывали путь к информации, с их помощью совершались научные открытия, внедрялись инновации, облегчался тяжелый физический труд, упрощался быт, разрушались неэффективные монополии, обеспечивалась безопасность во многих сферах жизни, велась борьба с преступностью.
Появление в середине 2000-х годов соцсетей заложило мину замедленного действия под доверием людей к технологическому прогрессу. Сотни миллионов пользователей интернета по всей планете начали добровольно передавать свои личные данные владельцам соцсетей. Но технологический прогресс на то и прогресс, что никогда не стоит на месте, поэтому базовые личные данные пользователей вскоре стали обогащаться индивидуальными моделями поведения, персональными интересами и политическими пристрастиями. Получить доступ к этим данным оказалось не так уж сложно, и в 2016 году британская консалтинговая компания Cambridge Analytica с помощью Facebook организовала Дональду Трампу рекламную кампанию на президентских выборах в США, использовав для этого персональные данные 87 млн пользователей без их ведома. Уже тогда отчетливо стали понятны масштабы той угрозы, которую представляют новые информационные технологии для человечества.
Более того, как установило журналистское расследование, проведенное в 2018 году британским телевизионным каналом Channel 4, Cambridge Analytica прибегала к взяткам и шантажу, чтобы дискредитировать политических деятелей. Это следует из записи разговоров менеджеров британской консалтинговой компании. Тогда же стало известно, что в обработке данных избирателей Cambridge Analytica использовала технологии американской компании Palantir, одного из самых дорогих стартапов Кремниевой долины. В ответ Palantir заявил о своей непричастности, возложив ответственность на одного из своих сотрудников, который работал с данными без ведома компании. Однако масштабы деятельности и технологические возможности на тот момент мало известной американской IT-компании привлекли широкое внимание общественности, и с тех пор Palantir стала ассоциироваться с технологической опасностью.
«Технологии сознания» в сочетании с алгоритмизацией и автоматизацией все большего объема человеческой деятельности определяют и подчиняют жизнь человека. Эти технологии позволяют работать с индивидуальным сознанием напрямую, затрагивают процессы познания, осмысления, формирования точки зрения.
Доступ к контролю за человеческим сознанием и поведением обеспечивают «большие данные» (Big Data), максимальную пользу из которых способны извлекать только крупные компании или государственные структуры. Американский журналист, автор книги «Мир без своего мнения: экзистенциальная угроза больших технологий» Франклин Фоер называет «данные» «новой нефтью». По мнению Фоера, изначально эта формула выглядела гиперболой, но сейчас это не преувеличение: «данные» — нейтральное слово, но то, что стоит за ним, едва ли нейтрально. Проведенное в 2017 году компанией Google в сотрудничестве с Carnegie Mellon University исследование показывает (1, 2), что вовсе не совершенство алгоритма, а просто максимально большой объем используемых данных является ключом к успеху во всем — от более точного интернет-поиска до лучшего распознавания лиц.
Следует также обратить внимание на небывалые и, надо признать, еще недостаточно изученные возможности, которые появились у владельцев больших массивов данных. Речь идет об обработке разнообразных персональных данных и подробнейшей информации о действиях пользователей в интернете — не только о реальных покупках и совершенных действиях, но и о просмотре любых интернет-страниц, видео, постов в соцсетях, об упоминании товаров и услуг в онлайн-переписке. С помощью всех этих собранных данных можно составить профиль осознанных и неосознанных потребностей пользователей и на этой основе не только предвосхищать, но и формировать их желания.
Основной проблемой, связанной с утечкой или продажей персональных данных, традиционно считается нарушение конфиденциальности и создание угроз личной безопасности. Однако в сегодняшних условиях на все учащающиеся подобные инциденты следует смотреть как на кражу или мошенническое завладение потенциально прибыльной собственностью. И с этой точки зрения дело уже не только в утечках, но и в том, что когда люди добровольно делятся персональными данными с той или иной компанией, они не всегда и не до конца осознают потенциальную ценность того, чем обладают.
При этом надо отметить, что в состоявшихся авторитарных режимах, таких как современная Россия, сбор персональных данных с помощью информационных технологий уже давно является инструментом контроля за гражданами со стороны государства. Еще в 2020 году было очевидно, что без создания общественных надзорных органов за тем, как государство распоряжается доступом к персональным данным, репрессии в отношении граждан будут только усиливаться, а режим будет только укрепляться.
НОВЫЕ ТЕХНОКРАТЫ
На протяжении всего своего президентского срока Джо Байден пытался ограничить влияние технологических гигантов, таких как Google, Amazon, Meta, Apple, Microsoft и OpenAI. Речь идет о существенных правовых рамках и антимонопольных правилах, регулирующих разработку и использование искусственного интеллекта. Кроме того, администрация Байдена с помощью законодательных актов пыталась ввести ограничения для стремительно разрастающейся криптоиндустрии. Все это, понятное дело, вызывало недовольство среди лидеров технологического сектора США.
С одной стороны, это естественная реакция заинтересованной группы лиц, чьи бизнес-интересы могут оказаться уязвлены политикой властей. Однако группа лиц, которым принадлежат крупнейшие активы в Кремниевой долине, давно перестала быть просто представителями одной — пусть и очень успешной — из отраслей экономики. И дело даже не в многомиллиардных объемах, которыми измеряется стоимость техногигантов. Дело в суммарном влиянии технологического сектора на жизнь людей. И это влияние становится всеобъемлющим — через соцсети, через стриминговые сервисы, через приложения и программы, через смартфоны и прочие гаджеты. Лидеры этой индустрии считают, что они больше не могут сидеть сложа руки и зависеть от политики тех, кто у власти. Новые технократы даже не готовы просто влиять и лоббировать свои интересы в правительстве, как это было заведено десятилетиями в отношениях между властью и крупным бизнесом. Новые технократы из Кремниевой долины теперь намерены сами быть властью и сами формировать новую политику.
Один из таких лидеров технологической промышленности США — Марк Андриссен, миллиардер, крупный венчурный инвестор, инженер-изобретатель. Андриссен когда-то поддерживал демократов, но уже несколько лет он работает в команде Трампа. Будучи держателем многомиллионных пакетов акций компаний, занимающихся разработками в области искусственного интеллекта (ИИ), Андриссен является жестким оппонентом любых попыток государства каким-то образом контролировать исследования в ИИ-сфере и последующее использование ИИ-технологий.
В октябре 2023 года Андриссен опубликовал «Манифест технооптимиста», в котором осудил попытки регулировать ИИ. Среди прочего, Андриссен пишет в своем манифесте, что нет такой «материальной проблемы», в том числе и вызванной технологиями, которая «не могла бы быть решена с помощью еще больших технологий». Он пишет, что технологии не просто должны всегда прогрессировать, но и всегда должны увеличивать скорость в своем прогрессе, чтобы «гарантировать вечное продолжение нарастающей технокапиталистической спирали». Примечательно, что в своем манифесте Андриссен ссылается на известного итальянского поэта Филиппо Маринетти, жившего в первой половине XX века, и цитирует написанный им в 1909 году «Манифест футуризма». Важная деталь: Маринетти также известен как основатель и идеолог итальянского фашизма, как автор «Манифеста фашизма» и как соратник Муссолини (теоретик Маринетти успел отличиться и на практике — в 1942 году в составе итальянского экспедиционного корпуса он принимал участие в боевых действиях на территории СССР на стороне нацистов и даже был ранен под Сталинградом).
В своем манифесте Андриссен цитирует итальянского фашиста, заменив только слово «поэзия» на «технологии»: «Красота может быть только в борьбе. Никакое произведение, лишенное агрессивного характера, не может быть шедевром. <Технологии> надо рассматривать как яростную атаку против неведомых сил, чтобы покорить их и заставить склониться перед человеком».
Сегодня Андриссен является одним из ближайших советников президента США: он участвует не только в формировании политики Трампа в технологической сфере, но и в подборе кадров для администрации Белого дома. Тот факт, что новые американские технократы, оказавшись по сути у власти в США, вдохновляются идеями Маринетти, за 10 лет проделавшего путь от вдохновителя футуризма к идеологу фашизма, указывает на возможное направление движения технократов в современной политике.
Другая влиятельная фигура в кругах, формирующих нынешнюю политику администрации США, сооснователь PayPal и основатель Palantir (той самой компании, которая прочно ассоциируется с технологической опасностью) миллиардер-инвестор Питер Тиль вообще отвергает электоральную политику как средство реформирования общества, поскольку считает, что людям нельзя доверять принятие важных решений. Еще в 2009 году в своем эссе он написал, что больше не верит, что «демократия и свобода совместимы» (интересно, что правление Путина в России в начале 2000-х называли как раз «управляемой демократией»; как такая форма трансформируется в авторитаризм, мы наблюдали последние 20 лет). Тиль уже много лет находится в центре интеллектуального движения национал-консерваторов. Конференции по национальному консерватизму проводятся в США с 2019 года и дают интеллектуальное оружие сторонникам и последователям Трампа.
Илон Маск наблюдает за выступлением президента США Дональда Трампа перед журналистами у Белого дома в Вашингтоне, 21 марта 2025 // Haiyun Jiang, The New York Times / Redux
Ну и, конечно, нельзя забывать и Илона Маска, богатейшего человека планеты, владельца Tesla, SpaceX и соцсети X, чья роль в победе Трампа сыграла ключевое значение и чьи далеко не однозначные идеи уже начали реализовываться в американской политике. В своих многочисленных постах и комментариях в соцсетях Маск неоднократно заявлял, что хочет разрушить социально регулируемую демократию, чтобы таким образом улучшить мир.
И здесь полезно напомнить цитату немецкого философа Теодора Адорно, который в далеком 1951 году в своем эссе «Теория Фрейда и паттерн фашистской пропаганды» писал: «Как восстание против цивилизации, фашизм не просто реанимирует архаику, но и репродуцирует ее с помощью цивилизации».
Маск, Тиль, Андриссен и прочие новые технократы — в руках этих людей не просто технологические платформы и доступ к манипулятивным социальным инструментам, они претендуют на идеологическую состоятельность, а их амбиции влиять на политические процессы не только в Америке, но и в Европе уже реализуются через доступ во властные кабинеты. Ни для кого не секрет, что вице-президент США Джей Ди Вэнс несамостоятельная политическая фигура. За ним стоят те самые новые американские технократы. Вэнс продвигает крайне правую и даже националистическую повестку, а также антимиграционную политику, он против вмешательства правительства в экономику и уж, конечно, против какого-либо государственного регулирования в технологических сферах.
Несколько десятков лет республиканцы следовали политическим принципам Рейгана: свободная торговля, открытость для иммиграции и стимулирование экономики путем вмешательства правительства. Но с приходом Трампа и Вэнса все изменилось.
Антисистемная риторика Трампа перекликается со стремлением технократов к дерегулированию, упрощению администрирования и даже к упразднению целого ряда правительственных учреждений. Еще в 2016 году Трамп обещал осушить «вашингтонское болото», подразумевая разветвившийся в структурах власти аппарат чиновников и функционеров, аффилированных не только с демпартией, но и с системными республиканцами.
В Кремниевой долине смотрели на проблему еще шире: системное правительство вообще неэффективно по своей сути, установленные властями «идиотские» правила только мешают работе, а государством следует управлять как бизнесом. Более того, крайне правые технократы чувствуют, что либеральные левые держат их в наморднике, поскольку правые считают, что финансовые ресурсы следует тратить не на сокращение неравенства, а на финансирование технического прогресса, и отвергают позитивную дискриминацию и так называемое разнообразие.
Руководитель центра изучения правых течений в Калифорнийском университете Беркли Лоуренс Розенталь считает, что ярко ориентированные правые «пока составляют меньшинство в Кремниевой долине». Однако, по мнению Розенталя, «они являются политическими воинами, в отличие от остальной части Кремниевой долины».
И хотя речь здесь идет только об американской политике, концентрация власти в руках технологических миллиардеров с такими взглядами и с доступом к управлению глобальным медиапространством представляет серьезную опасность для всего человечества. Суть в том, что демократию они рассматривают как препятствие для процветания человечества (безусловно, в чем выражается это «процветание» и кто входит в состав этого «человечества», определяется также их видением), а о способности воплощать на практике свои идеи говорят их более чем успешные технологические и инвестиционные проекты.
ЧЕЛОВЕК НА СЛУЖБЕ ТЕХНОЛОГИЙ
Исследователи из Оксфордского университета установили, что только в одном 2020 году в 81 стране мира информационные технологии использовались для манипулирования общественным мнением. Речь идет о таких инструментах, как алгоритмы формирования контента, чат-боты, микротаргетинг, клонированные человеческие голоса и базы данных для распознавания лиц. Скорость, с которой эти технологии совершенствуются, поражает воображение. Кроме того, новые технологии становятся все более и более доступными. Поэтому стремительное внедрение технологического инструментария в общественную и политическую жизнь за последние годы рисует однозначный тренд: манипулятивное управление обществом с помощью технологий во имя достижения тех или иных политических целей будет только распространяться и усиливаться.
Пять лет назад аналитики из американской организации RAND Corporation предложили новую политическую стратегию в государственном управлении с учетом новых информационных технологий — так называемую ноополитику. Речь идет о том, что на смену Realpolitik должна прийти некая «мягкая сила», которая будет воздействовать на общество с помощью информационных технологий. Общий смысл ноополитики можно свести к тому, что новый мировой порядок должен больше опираться на сети, чем на привычные системообразующие иерархии. Исследователи RAND Corporation в качестве примера приводят провальную стратегию властей США в Афганистане и в Ираке, где попытки навязать демократию с помощью силы потерпели неудачу. Ноополитический подход, по мнению авторов исследования, учитывал бы местные культурные и социальные особенности, что позволило бы американцам добиться совсем иных результатов и в Афганистане, и в Ираке.
Надо признать, что термин «ноополитика» не прижился в последующие годы, однако концепция воздействия на общество посредством информационных технологий для реализации политических целей оказалась крайне востребованной. На последних президентских выборах в США Камала Харрис собрала на свою кампанию в два раза больше средств, чем ее конкурент Дональд Трамп, однако победу одержал республиканец, на стороне которого были ключевые игроки в технологическом секторе с доступом к десяткам миллионов избирателей (только у одного Илона Маска свыше 200 миллионов подписчиков в его соцсети X).
Сегодня эти же ключевые игроки фактически создают культ новых технологий, связывая, в частности, идею индивидуального бессмертия с соединением человеческого разума и компьютера (нейросети, искусственного интеллекта). Большой вклад в процесс вносят изменения в информационной среде, связанные с распространением соцсетей.
Отсюда же и отношение к искусственному интеллекту как будущей доминанте, которая рано или поздно превзойдет человеческий разум. У лоббистов амбициозных новых технологий и у связанных с ними элит нет претензий к такой перспективе. Перспектива лидерства искусственного интеллекта их не пугает.
Более того, вместо заботы о благополучии человека и развитии человечества в центр ставится персональная адаптация к миру искусственного интеллекта и, в конечном счете, обеспечение личного бессмертия через слияние человеческого разума с машинным.
В начале 2025 года исследователи американской организации AI Futures Project предсказали будущее искусственного интеллекта. Согласно одному из сценариев, ИИ уничтожит человечество уже в 2030 году. В своей работе под названием AI 2027 исследователи предполагают, что уже через пару лет разработчики ИИ могут вплотную приблизиться к созданию суперинтеллекта (Artificial General Intelligence — AGI), который превзойдет человека. По мнению исследователей, если такой ИИ вовремя не ограничить, то он может создать крайне серьезные проблемы.
Сегодня можно обозначить три возможных сценария для цифрового будущего:
- интернет становится все более фрагментированным, а технологические компании служат интересам и целям государств;
- крупные технологические компании забирают у властей контроль над цифровым пространством, освобождаясь от национальных границ и превращаясь в глобальную силу;
- на смену государственным институтам в социальных сферах приходят техноэлиты, которые берут на себя ответственность за предоставление общественных благ, когда-то предоставлявшихся государством.
ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ ПОЛЯРИЗАЦИЯ МИРА
На наших глазах цифровая сфера, похоже, движется к гибридному варианту — миру, разделенному на две цифровые сферы влияния.
На одном полюсе — Соединенные Штаты, где горстка технологических компаний и лидеров доминируют в сфере цифровых технологий, контролируют важнейшую инфраструктуру и оказывают прямое влияние на внешнюю и внутреннюю политику США. Эти компании и отдельные лица, которые ими управляют, могут манипулировать глобальной информационной средой, дестабилизировать иностранные правительства и влиять на геополитические результаты. В настоящее время это влияние оказывается еще более мощным благодаря тайной, а иногда и явной поддержке этих субъектов со стороны нынешней американской власти. При этом другим странам все сложнее и сложнее становится противостоять внедрению американских технологических компаний — и это не только из-за их технических и экономических рычагов влияния, но и из-за опасений вызвать негативную реакцию Вашингтона. Таким образом получается, что политически одобряемые крупные игроки на рынке новых технологий пользуются геополитической безнаказанностью: они защищены государством, но не подотчетны ему. Такое слияние государственной власти и высокотехнологичной цифровой частной собственности формирует в США новую олигархию, которая пытается принудить и американский бизнес, и, в особенности, другие страны к внедрению американских продуктов, платформ и стандартов.
Американский план действий в области искусственного интеллекта официально был опубликован в июле 2025 года. Документ под названием «Победа в гонке» (Winning the Race) — это практический шаг в направлении слияния представлений «технократов» с политической администрацией, формирования техноолигархии. В плане содержится и снятие ограничений для сферы высоких технологий, и ускоренное строительство энергетической инфраструктуры, невзирая на климатическую проблему, и жесткая линия в противостоянии с Китаем. Союзникам, в том числе и европейским, в плане отводится роль пользователей американских технологий. Здесь же полезно вспомнить и трамповскую редакцию Стратегии национальной безопасности США, где говорится: «Мы хотим… мирового технологического лидерства США, особенно в сфере искусственного интеллекта, биотехнологиях и квантовых технологиях, чтобы американские стандарты формировали будущее».
Противоположным полюсом является Китай с его государственно-капиталистической моделью, где лидеры в области новых технологий полностью подчинены правящей Коммунистической партии Китая. И хотя государственный подход Пекина может принести в жертву некоторый долгосрочный инновационный потенциал и экономический динамизм, такая политика обеспечивает соответствие стратегических технологий национальным приоритетам. Недавние достижения китайского хай-тека — от новейших моделей искусственного интеллекта DeepSeek до кластера микросхем Huawei CloudMatrix 384 — демонстрируют, что китайская модель, несмотря на политические ограничения и экспортный контроль США, остается высококонкурентной.
Гуманоидный робот компании Unitree Robotics принимает участие в забеге на 400 метров на первых Всемирных играх гуманоидных роботов в Пекине, Китай, 15 августа 2025 // REUTERS / Tingshu Wang
В начале 2026 года компания Microsoft опубликовала результаты исследования, свидетельствующие о том, что американские разработчики искусственного интеллекта проигрывают конкуренцию за пределами западных рынков. Преимущество на этих рынках китайских продуктов обеспечивают недорогие «открытые» модели, такие как DeepSeek, и государственная помощь китайским разработчикам. Президент Microsoft Брэд Смит утверждает: «Мы должны признать, что сейчас, в отличие от прошлого года, в Китае действует модель открытого исходного кода, и таких моделей становится все больше, и они конкурентоспособны… Они получают выгоду от субсидирования со стороны китайского правительства. Они получают выгоду от субсидий, которые позволяют им, по сути, предлагать более низкие цены, чем американские компании».
Между американским и китайским полюсами находится Европа, которая когда-то рассматривалась как потенциальный противовес американскому рынку высоких технологий. Однако на сегодняшний день в ЕС крайне мало собственных технологических гигантов, а те немногие европейские компании, кто способен еще конкурировать с американцами и китайцами, находятся в ловушке структурного роста и производительности. В результате их способность трансформировать регулятивные амбиции в цифровой суверенитет ограничена. Так, к примеру, в области разработки и применения технологий искусственного интеллекта на Брюссель оказывается все больше и больше давления, чтобы добиться смягчения правил ЕС для американских компаний. А в свете новой тарифной политики Трампа власти Евросоюза, возможно, даже не решатся облагать налогом экспорт цифровых услуг из США.
Американский политолог Иэн Бреммер из Нью-Йоркского университета считает, что мир не будет ни однополярным, ни многополярным. По его мнению, будущее — за цифровым миропорядком при доминировании не правительств, а технологических компаний. Бреммер предлагает три сценария развития:
- Тесное сотрудничество китайского и американского правительств с крупнейшими технологическими корпорациями приводит к расколу мира на два лагеря в условиях технологической холодной войны между Китаем и США.
- Техногиганты расширяются глобально без учета интересов правительств, что ведет к формированию нового глобального цифрового порядка; технологические корпорации конкурируют с правительствами за геополитическое влияние.
- Супердержавы конкурируют между собой в области технологий, традиционная власть ослабевает, и таким образом устанавливается «технополярный порядок», при котором геополитическая роль технологических корпораций возрастает и преобладает над ролью государств.
Реализацию третьего сценария отчасти мы уже наблюдаем. Попытки установить государственный контроль за технологиями в США пока не увенчались успехом. Крупные технологические компании сопротивляются уже фактически любой государственной регуляции. По мере углубления геополитической, геоэкономической и геотехнологической фрагментации возможности сдерживания технополярной власти сокращаются, оставляя технополярность, по сути, без контроля. Результатом, скорее всего, станет не полностью технополярный мир, а более технополярные Соединенные Штаты, отражением которых станет жестко контролируемый государством цифровой блок в Китае.
У большинства развитых индустриальных экономик не будет иного выбора, кроме как следовать американской модели, в то время как большая часть стран глобального Юга сочтет китайский вариант более привлекательным. Однако, несмотря на идеологические различия, американская и китайская модели схожи по своим функциям. Одной движет рыночная логика, другой — политические императивы, но и в том, и в другом случае во главу угла ставится особая эффективность вместо общественного государственного контроля и публичной подотчетности масштабируемости и индивидуальных прав.
В ситуации, когда власть контролирует цифровое пространство, уже не так существенно, какую роль здесь играют государственные структуры, а какую — частные. Куда важнее, насколько эффективно эта власть может быть централизована.
Великий парадокс такого технополярного века заключается в том, что технологии вместо того, чтобы способствовать расширению прав и возможностей отдельных людей и укреплению демократии — на что когда-то надеялись первопроходцы интернета, — во многом способствуют обеспечению более эффективных форм гиперцентрализованного контроля. Более того, искусственный интеллект и другие прорывные технологии могут даже сделать так, что закрытые политические системы окажутся более стабильными, чем открытые, где прозрачность, плюрализм, система сдержек и противовесов, а также другие ключевые демократические механизмы могут оказаться неэффективными в эпоху экспоненциальных изменений.
Можно констатировать, что сосредоточенная технологическая мощь — будь то в руках правительств или корпораций — создает риски для демократии и для свободы личности.
Похоже, что затмение демократии в сфере больших технологий уже началось.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЕЛОВЕК
ОХЛОПОПУЛИЗМ
Стремительное развитие и практическое внедрение новых технологий и, в первую очередь, революционный прорыв в области искусственного интеллекта не только обозначили критически опасное отставание человеческих возможностей от разрабатываемых самим же человеком технологий, но уже и в реальном времени начали оказывать воздействие на социально-политическую среду. Использование новых технологий в области массовых коммуникаций на глазах размывает основы классической модели политической организации общества: ускоряются кризисные явления и процессы разрушения институтов, и, как результат, маргинальные идеи и политики с авторитарными взглядами занимают гораздо более весомое положение в своих странах.
В этих обстоятельствах традиционный политический популизм переживает заметную трансформацию. И если еще в недавнем прошлом политики-популисты представляли маргинальные слои общества, то сегодня популизм стал политической доминантой. Это происходит в значительной степени благодаря и с помощью новых технологий — интернета, соцсетей, искусственного интеллекта. Приходящие к власти популисты становятся проводниками охлократии, формируя такое явление, как охлопопулизм50.
Политики-охлопопулисты, с одной стороны, опираются на настроения в соцсетях, идут на поводу у сиюминутных желаний интернет-толпы, а с другой — реализуют интересы узких групп, как это было на последних президентских выборах в США в случае с группой новых технократов. Вечные человеческие ценности — жизнь человека, его свобода — перестали играть определяющую роль при принятии решений. Происходит вырождение демократического содержания при сохранении пока еще внешней оболочки.
ЦЕННОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ НА ФОНЕ ВОЙНЫ
На фоне продолжающегося уже четыре года вооруженного конфликта между Россией и Украиной хорошо заметно, насколько главная человеческая ценность оказалась второстепенной в современном мире. Ведущие мировые политики, принимающие непосредственное или косвенное участие в конфликте или даже просто наблюдающие со стороны, обсуждают какие угодно темы, кроме вопроса сохранения человеческих жизней.
Дело уже не только в лицемерии политиков, в практикуемых «двойных стандартах» и в разрыве между декларируемыми ценностями и реальными циничными действиями — «реалполитик» (Realpolitik). Характерной чертой нашего времени становится цинизм, открытое пренебрежение человеческими жизнями ради достижения политических целей.
Наглядной иллюстрацией этих процессов становится разрушение Оттавского договора о запрещении применения, накопления, производства и передачи противопехотных мин и их уничтожении, который в декабре 1997 года подписали представители 122 стран. К началу 2026 года, на фоне военных действий между Россией и Украиной, из Оттавского договора официально вышли Польша, Финляндия, Эстония, Литва и Латвия, сославшись на эффективность противопехотных мин в случае возможного российского вторжения. А 14 января 2026 года министр обороны Финляндии Антти Хяккянен заявил, что его страна приступает к производству противопехотных мин и подготовке личного состава Сил обороны страны к использованию этих мин. Примечательно, что в конце прошлого века этот вид оружия воспринимался как символ пролонгированной гуманитарной катастрофы в регионах, переживших военные конфликты. В 1997 году принцесса Уэльская Диана, чтобы привлечь внимание к проблеме, выходила на минное поле в Анголе. В том же году Международное движение за запрещение противопехотных мин и его основательница-координатор Джоди Уильямс получили Нобелевскую премию мира. А в 2019 году принц Гарри, сын принцессы Дианы и нынешнего британского короля Карла III, также побывал на минном поле в Анголе — символически продолжив миссию матери. Однако на фоне продолжающихся военных конфликтов символические действия остаются в прошлом. Эскалация агрессии отодвигает гуманитарные вопросы на второй или даже третий план. Сохранение жизни человека больше не является главным критерием.
Индийский экономист и лауреат Нобелевской премии по экономике 1998 года Амартия Сен совместно с американским политическим философом Мартой Нуссбаум разработал в конце XX века концепцию «подхода возможностей» (capability approach), которая стала влиятельной альтернативой традиционным экономическим теориям благосостояния. Вместо того чтобы измерять благосостояние через доход, потребление или субъективное счастье, Сен и Нуссбаум предложили в первую очередь исходить из фундаментальных возможностей человека. Согласно этой теории, развитым и справедливым является то общество, в котором людям предоставляются одинаковые возможности для развития, где каждый индивид может оставаться автономным, независимым субъектом, со своими требованиями, но при этом потребности каждого должны иметь одинаковые права на реализацию52.
Сен и Нуссбаум настаивают, что человек — не средство, а цель политики, что развитие государства должно измеряться не только экономическими показателями, но и тем, насколько граждане этих стран свободны реализовывать свои жизненные цели. По мнению ученых, демократия и свобода слова являются теми самыми инструментами, которые позволяют обществу выявлять и устранять несправедливости.
К сожалению, реальность третьего десятилетия XXI века свидетельствует о противоположном направлении в современной политике. Вместо того чтобы быть в центре, человек выпадает из политического мышления и, как результат, из практической политики. Учитывая игнорирование колоссальных жертв в военных конфликтах, можно сказать, что человечество переживает глобальное историческое поражение. Подтверждением этому также является нарастающий разрыв между технологическим прогрессом и развитием человека.
Вместо образа будущего для всего человечества формирующаяся глобальная политическая концепция предлагает вообще исключить человека из целеполагания, строя новый мир со всеми его преимуществами для избранных. Всем остальным отводится роль если не рабов, то статистов с виртуальными игрушками, не влияющих на реальные процессы.
ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ ЦЕННОСТЕЙ
Как ответить на новые угрозы современности и будущего? Очевидно, что прежде всего необходимо начать работу над преодолением кризиса институтов — государственных, политических, социальных и экономических. И реформирование этих институтов обязательно потребует перенаправления технологического прогресса не просто на созидание, а на созидание во благо человека. Не на ублажение человека, а на его благополучие. Не на временное, поверхностное удовлетворение желаний или прихотей, которые не обязательно приносят истинную пользу, а на улучшение физического, эмоционального, социального и экономического здоровья человека. Не на сиюминутный комфорт, а на гармонию и стабильность в жизни.
Для решения этих задач необходимо будет пересмотреть и концепцию целеполагания. Вместо удовлетворения материальных, околоматериальных и эмоциональных потребностей нужно вернуться к политике, основанной на общечеловеческих ценностях. После пережитой человечеством катастрофы Второй мировой войны эти, по сути, христианские ценности стали идеалом, стремление к которому позволило на обломках европейской цивилизации начать строить новый мир без войны, мир, в основании которого лежала защита прав и свобод человека. Неужели для повторного обращения к этим ценностям современникам потребуется катастрофа не меньшего масштаба?
В современном мире сформировалось ложное представление о недосягаемости ценностных идеалов, моральные ориентиры дискредитируются, а сами человеческие ценности подвергаются сомнению. А когда нет общих безусловных ценностей, то невозможен и диалог — у сторон нет общей платформы, нет общих ценностных критериев, то, что для одних — безусловное благо, для других — безусловное зло. В противостоянии таких сторон верх берет тот, кто отказывается от содержательного обсуждения, кто навязывает исключительно свое мировоззрение, т. е. побеждает автократ.
В этой ситуации единственная реальная альтернатива ценностному релятивизму — это институционализация ценностей.
Президент Франции Франсуа Миттеран и канцлер ФРГ Гельмут Коль на церемонии памяти жертв одной из самых кровопролитных битв Первой мировой войны, унесшей жизни свыше 400 тысяч человек. Верден, Франция. 1984 год // Wolfgang Eilmes / dpa
Речь идет о том, что главными целями любой политической деятельности должны быть жизнь человека, его возможности и творчество. Эти цели требуют институционализации, а именно — превращения в устойчивые формы организации совместной деятельности. Сформированные таким образом государственные и общественные механизмы должны будут не просто стоять на страже фундаментальных человеческих ценностей, всем смыслом их деятельности должна стать практическая реализация этих ценностей.
И в этой модели нет ничего принципиально нового. Так в начале 1950-х годов создавался Европейский союз — не только на основе общего рынка и общих бюрократических структур, а прежде всего на основе идеи прощения и примирения, на основе понимания равенства и единства европейцев, переживших беспрецедентную трагедию Второй мировой войны.
ЕВРОПА — ЦЕНТР ФОРМИРОВАНИЯ ДОМИНАНТЫ ЧЕЛОВЕКА
Суть текущего глобального политического кризиса заключается в том, что мировые политические лидеры и элиты, действующие политические силы не стремятся формировать будущее своей политической волей. Мышление, которое раньше называли мышлением Просвещения или мышлением Модерна, в наше время размылось и иссякает.
Поэтому у современных лидеров нет внятного образа будущего, нет представлений о том, куда необходимо двигаться. Вместо этого — попытка подстроиться, приспособиться, уловить тенденции нового мира, который формируется как бы сам собой. Таким образом политические лидеры и лидеры общественного мнения стремятся вписаться в этот формирующийся мир.
Такое приспособленчество можно сравнить с попыткой занять лучшую каюту на идущем к фатальной катастрофе «Титанике». Но даже понимание того, что ожидает корабль после столкновения с айсбергом, не смущает политических лидеров-приспособленцев. Они просто не верят в возможность формирования будущего собственными руками, искренне полагая, что дожить до завтрашнего дня в современном мире можно только предугадав развитие событий (не следует это путать с подлинным пониманием политики: «Задача государственного деятеля — слышать шаги Бога, шагающие по истории, и стараться цепляться за Его фалды, когда Он проходит мимо», — писал первый канцлер Германской империи Отто фон Бисмарк).
Очевидно, что без представления о перспективе, без образа будущего нельзя выйти из кризиса, невозможно преодолеть хаос и заложить основы нового миропорядка. В этом образе будущего ключевую роль должна играть доминанта — доминанта, задающая направление движения и формирующая основы будущего развития. Наличие доминанты объединяет людей в общество: помимо проживания на одной для всех планете, людям необходимы еще дополнительные общие знаменатели. Но сегодня на месте доминанты зияет черная дыра.
Британско-американский историк Тони Джадт рассматривал Европу как центр человеческого развития. Джадт утверждал, что послевоенная Европа явила собой уникальный эксперимент по перестройке общества на основе социальной демократии, системы социального обеспечения и демократического управления. По мнению Джадта, послевоенная Европа стремилась стать лабораторией для нового типа общества — такого, которое уравновешивает экономический прогресс с социальной справедливостью, опирается на демократические ценности и посвящено укреплению человеческого достоинства и расширению возможностей.
Действительно, послевоенная Европа, западная ее часть, пыталась построить более гуманное и справедливое общество после двух мировых войн. Восстановление было не только материальным, но и глубоко социальным, направленным на улучшение качества жизни, сокращение неравенства и укрепление социальной сплоченности. Джадт отмечает, что на примере послевоенной Европы можно увидеть, как формировалась модель государства благосостояния, которое институционализировало права на здравоохранение, образование, социальное обеспечение и занятость.
С другой стороны, ужасы фашизма и тоталитаризма сформировали и укрепили приверженность европейцев демократии, что в дальнейшем позволило создать политическую среду для человеческих свобод и прав. Демократические институты Европы стали хранителями человеческого развития. Таким образом, Европа превратилась в центр интеллектуального и культурного развития, способствующего формированию идей о правах человека, этической ответственности и социальной солидарности.
Мировые лидеры на борту «Титаника» // ChatGPT
В феврале 2022 года на европейском континенте снова вспыхнули широкомасштабные боевые действия, повлекшие за собой страшные потери и разрушения. Возросшее в связи с этим до предела напряжение между Россией и Западом с учетом запасов ядерного оружия с обеих сторон поставило мир на грань глобальной катастрофы. И здесь особенно уместно вспомнить опыт человечества после завершения Второй мировой войны. Сегодня, как и тогда, настоящее мирное соглашение между конфликтующими сторонами потребует устранения причин не просто на словах или даже на бумаге, а с помощью совершенно определенных институциональных преобразований. Как и 80 лет назад, сегодня нет иного пути к предотвращению будущих войн в Европе, кроме интеграции европейских стран на более высоком качественном уровне.
Во-первых, это касается формирования институтов, основанных на европейских ценностях, что позволит преодолеть разрыв между декларируемыми ценностями и реализацией на практике.
Во-вторых, речь идет о включении в европейские интеграционные процессы России — мультинационального и многоконфессионального государства с огромной территорией, особым культурным и историческим прошлым, с масштабными человеческими и природными ресурсами.
Такая форма интеграции — ключевой этап на пути создания и развития Большой Европы.
В июле 2022 года бывший госсекретарь США Генри Киссинджер, рассуждая о перспективе России, Украины и Европы, заявил, что «когда война закончится, вопрос будет стоять так: либо Россия устанавливает полноценные отношения с Европой — то, к чему она всегда стремилась, либо она становится форпостом Азии на границе Европы». По мнению Киссинджера, второй сценарий не сулит ничего хорошего.
ОКНО ВОЗМОЖНОСТЕЙ ДЛЯ РОССИИ
В основе нынешнего российско-украинского противостояния в значительной мере лежит конфликт России с Западом. Прекращение огня и остановка боевых действий между Россией и Украиной откроют путь к постепенному восстановлению российско-европейского диалога и дальнейшей реанимации российско-украинских отношений. Запуск этих процессов так или иначе скажется и на ситуации внутри России — заложит основу для необходимых системно-структурных изменений в стране.
Важно учитывать при этом новую конфигурацию отношений США с Европой после возвращения в 2025 году в Белый дом Дональда Трампа. Изоляционистская политика нового-старого американского президента ведет к снижению присутствия США на европейских рынках, что объективно создает предпосылки для разворота в сторону России. Это, в свою очередь, сформирует базу для нового широкого европейского проекта. И первыми шагами для реализации этого проекта должно стать продвижение к интеграции с Европой таких стран, как Россия, Украина, Беларусь, Молдова, а возможно, и закавказских государств.
Для России такие интеграционные процессы в европейском контексте открывают окно реальных возможностей для современных демократических перемен. И это тот самый путь к жизненно необходимой для будущего свободе, правам человека, независимому суду, честным и прозрачным выборам, неприкосновенной частной собственности. С другой стороны, Европа тоже переживает сегодня не лучшие времена: разлад в отношениях с США — ситуация вокруг Гренландии и угроза дальнейшему существованию НАТО; нарастающий социально-политический кризис, обусловленный проблемами с мигрантами, усилением крайне правых политических сил, ситуацией в Украине, — все это угрожает не только целостности Евросоюза, но и вообще безопасности всей современной Европы. И потому формирование новой долгосрочной перспективной стратегии для Большой Европы — европейской цивилизации либерально-демократических ценностей и прав человека, цивилизации, уважающей национальные культуры и традиции, — это единственный шанс на мирное будущее от Лиссабона до Владивостока.
И в контексте попытки разрешения российско-украинского конфликта важно понимать, что у России, как и у Украины, нет другого позитивного пути развития, кроме европейского. Россия — это историческая и культурная часть Европы, Россия — это и есть Европа.
Если не ставить целью реализацию концепции Большой Европы, то в современных условиях бессмысленно даже говорить о возможности проведения в России действенных реформ. Людям нужна цель, нужно видение будущего, и это должно быть не «преодоление отсталости», а полноценная перспектива достойной жизни. Поэтому без европейской интеграции России и без построения общей системы права, экономики и безопасности, которая будет актуальной для второй половины ХХI века и будет соответствовать новым реалиям и цифровым технологиям, а также будет учитывать интересы всех европейских стран, — без всего этого никакое нормальное не только российское, но, что важно, и собственно европейское будущее невозможно.
Однако идея Европы от Лиссабона до Владивостока резко расходится с сегодняшними реалиями в российско-европейских отношениях. Неудивительно, что эта идея сталкивается сейчас с непониманием и неприятием — как в Европе, так и в России.
В начале 1980-х годов я, будучи сотрудником Госкомтруда СССР, подготовил большой научный доклад с негативной и бесперспективной оценкой состояния советской экономики, указав на непоправимость ситуации, и это стало фактическим прологом программы «500 дней» — той самой программы перехода от плановой к рыночной экономике, которая через несколько лет станет самым обсуждаемым экономическим планом в стране. Но в Советском Союзе в застойные и беспросветные времена, да и, пожалуй, на Западе в то время едва ли кто-то мог поверить в реалистичность программы рыночных реформ для советской экономики. Вот и сегодня крайне сложно обсуждать концепцию Большой Европы от Лиссабона до Владивостока как ключевой проблемы современной политики. Но другой позитивной стратегии ни для Европы, ни для России нет и, очень вероятно, не будет. И именно сейчас, когда идея эта кажется призрачной и нереалистичной, необходимо обсуждать этот вопрос в широком общественно-политическом контексте, разрабатывать конкретные шаги и, возможно, даже писать планы. Потому что когда откроется окно возможностей для реализации этой концепции, общество должно быть готово к такому развитию.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. РОССИЯ И ЕВРОПА
ПРОПУЩЕННЫЕ ПОВОРОТЫ
У России сложная и противоречивая история. На протяжении столетий нашу страну сотрясали многочисленные кровавые войны, государственные перевороты, люди страдали как от пришлых иноземных захватчиков, так и от собственных правителей.
На этом пути были особые моменты — когда появлялась историческая альтернатива, когда страна оказывалась на развилке, перед выбором иной, принципиально новой исторической перспективы.
Пожалуй, среди таких поворотных моментов одним из самых значимых был шанс отменить крепостное право в России в первой четверти XIX века. В первые годы после победы над Наполеоном в Отечественной войне 1812 года сложились благоприятные обстоятельства для масштабной реформы: рост национального самосознания и распространение идеи, что крестьяне, сражавшиеся против Наполеона бок о бок с дворянами, не должны быть их собственностью; влияние европейского образа жизни; осознание необходимости модернизации экономики. Отказ от крепостного права открывал пути к широким преобразованиям в стране, когда система абсолютного самодержавия могла бы быть трансформирована в конституционную монархию.
Надо особо отметить связь между отменой крепостного права и реформой государственного управления. Тогда, в первой четверти XIX века, речь шла не просто об освобождении значительной части населения от крепостной зависимости, а о будущем политическом устройстве государства сверху донизу. Крепостное право в том виде, в котором оно существовало в России, представляло собой особое социально-экономическое устройство, делегировавшее гражданские права и обязанности крестьян помещикам. Таким образом, отмена крепостного права сразу ставила вопрос об участии миллионов людей в политических процессах.
Тем не менее российская власть не решилась в тот момент на реформы. Реакцией на отсутствие перемен в стране стало движение декабристов, завершившееся попыткой государственного переворота в 1825 году и последовавшими за этим жестокими карательными мерами и установлением патерналистской репрессивной системы на следующую четверть века.
Примечательно, что государственная пропаганда в современной России преподносит разгром восстания декабристов на Сенатской площади двухсотлетней давности как легитимную борьбу законной власти с «бунтовщиками», оправдывая царскую карательную систему и осуждая восставших — что противоречит даже советской идеологической школе.
Суть же дела была в том, что двести лет назад был упущен важный исторический момент, и в России вместо разделения властей началось отделение активной части общества от государства. Царский режим решил опереться на бюрократический аппарат и полицейские органы, а прогрессивное общество выбрало революционный путь: сначала это были декабристы, потом — народники и откровенные террористы («Земля и воля», «Народная воля», «Народная расправа» и прочие), а в начале ХХ века — социалисты-революционеры и социал-демократы, в том числе большевики.
Крестьянскую реформу с отменой крепостного права и реформу государственного управления начали разрабатывать с опозданием в несколько десятилетий уже в совершенно иных исторических условиях. В итоге в 1881 году царь-реформатор был убит революционными террористами, крестьянская реформа не была доведена до логического завершения, а политическая реформа, по большому счету, так и не состоялась. Все это — разрыв между властью и обществом, радикализация как базовое свойство общественно-политической жизни и нерешенность земельного вопроса — сыграло свою роль в 1917 году, когда всенародно избранное Учредительное собрание было разогнано большевиками и Россия погрузилась на семь десятилетий в большевистский коммунистическо-тоталитарный режим, который стоил миллионов жизней.
Еще один исторический шанс был упущен в нашей стране на рубеже 80–90-х годов ХХ века, когда произошел фактический отказ от реально возможных рыночных реформ, которые учитывали особенности советской экономики и состояние общества, предусматривали сохранение и укрепление хозяйственных связей между союзными республиками, предполагали постепенное формирование на советском или постсоветском пространстве структуры, подобной будущему Евросоюзу. После распада Советского Союза, черту под которым подвело волюнтаристское, неподготовленное и непродуманное подписание в декабре 1991 года Беловежских соглашений, произошел грубый и одномоментный разрыв всех хозяйственных связей в стране, складывавшихся десятилетиями. Вместо того чтобы принять к реализации российскую программу перехода к рыночной экономике и вернуться к Экономическому договору с бывшими республиками СССР о создании общего рынка, президент России Борис Ельцин предпочел действовать в соответствии с рекомендациями «Вашингтонского консенсуса», провозгласив главной задачей так называемую финансовую стабилизацию в обмен на кредиты МВФ.
В результате 2 января 1992 года была начата «финансовая стабилизация» путем так называемой либерализации цен: по сути, в стране, где не было ни одного частного предприятия и в принципе отсутствовала конкуренция, был снят контроль за ценами. В действительности была осуществлена либерализация советских государственных монополий, которая привела к гиперинфляции в 2600% (в годовом выражении) и, как следствие, к фактической конфискации всех сбережений российских граждан.
Затем в 1993 году был расстрелян из танков российский парламент, в 1994 году началась Первая чеченская война, а в 1995 году под видом так называемых залоговых аукционов была проведена криминальная приватизация, в ходе которой в рамках мошеннической схемы крупная и крупнейшая государственная собственность была передана узкому кругу приближенных к власти случайных лиц. Результатом этого стало слияние государства, собственности и бизнеса на всех уровнях, что по сути стало фундаментом корпоративного государства мафиозно-олигархического типа. На этом основании была фактически выстроена современная Россия — без таких институтов, как независимый суд, реально избранный парламент, разделение властей, верховенство права, свобода слова и неподконтрольные власти СМИ. Таким образом установленная безграничная авторитарная власть привела страну к политическим репрессиям, международной изоляции и, в итоге, к войне.
Примеры пропущенных исторических шансов особенно важны сегодня для понимания того, как действовать в будущем, чтобы снова не упустить реальные возможности. Находясь в крайне сложной ситуации, когда кажется, что это тупик и выхода нет, принципиально важно помнить, что позитивная альтернатива реальна — будущее часто не предопределено, и мы сами можем строить его собственными решениями и делами.
ЕВРОПЕЙСКИЙ ШАНС
Россия — страна с огромным потенциалом: колоссальные по объемам природные ресурсы, необъятные территории, передовые разработки в области ядерной энергетики, безусловное лидерство в космической отрасли — все это должно было бы превратить нашу страну в процветающее государство с высоким уровнем благосостояния граждан. Однако в реальности в России сегодня все обстоит иначе: бедное население, отсутствие институтов гражданского общества (отсутствие самого гражданского общества — люди есть, а общества нет), обесценивание человеческой жизни, незащищенность частной собственности и частного бизнеса.
В результате провала постсоветской модернизации не были сформированы институты правового государства, гражданского общества и конкурентной рыночной экономики. Поэтому огромный потенциал России так и не был реализован. Более того, нынешние внешние обстоятельства никак не способствуют его реализации — мир погружается в хаос, Европа и весь Запад переживают глубокий социально-политический кризис, Россия и Европа находятся в состоянии жесткой конфронтации.
Президент России Владимир Путин, председатель Европейского совета Херман ван Ромпей и председатель Европейской комиссии Жозе Мануэль Баррозу на совместной пресс-конференции после саммита Россия-ЕС. Брюссель, 28 января 2014 г. // ФОТО: Пресс-служба Кремля
Как ни странно, но именно сейчас в этих непростых обстоятельствах у России появляется шанс стать современным правовым государством и найти свое место в посткризисном мире. На фоне наступившего глобального хаоса, когда видение перспективы не является обязательной частью политической программы, способность разглядеть дорогу в будущее и умение обозначить образ этого будущего могут оказаться решающими факторами. Именно такой перспективой и для России, и для всей Европы может стать концепция Большой Европы — от Лиссабона до Владивостока.
В последние годы крайне сложно поднимать вопрос о необходимости «движения в Европу». На фоне агрессивной антиевропейской пропаганды в России, с одной стороны, и насаждения на Западе идеи о «российской угрозе» для Евросоюза, с другой стороны, концепция Большой Европы с участием России, Украины, Беларуси, Молдовы и даже, возможно, закавказских стран может показаться утопией.
Но важно понимать, что путь к европейской интеграции — это продолжение исторической России, движение к естественному для нашей страны европейскому развитию, прерванное большевистской катастрофой и сегодня снова блокируемое доморощенным евразийством (См. Россия создает вокруг себя пояс нестабильности. Ведомости. 27 февраля 2014). Для Европы интеграция с Россией и последовательное экономическое, политическое и военно-стратегическое партнерство — единственный способ выживания и обретения нового, значительно более высокого качества в глобальной политике и экономической конкуренции с Северной Америкой и Юго-Восточной Азией в XXI веке. Отдельно ни Европа, ни уж тем более сама по себе Россия, отрицающая Запад и считающая его источником опасности, просто не выдержат этой конкуренции.
Европе для сохранения перспективы требуется расширение европейского образа жизни за пределами существующих границ. Как только процессы расширения останавливаются, лишенная энергии движения и важного содержания Европа все больше бюрократизируется, буксует на месте и разлагается. Все эти явления мы уже можем наблюдать сегодня. С другой стороны, Россия и Украина со своим культурно-историческим опытом, сохранившимися вопреки всему традициями, человеческим потенциалом могли бы позитивно повлиять на решение многих европейских проблем.
Несмотря на довольно очевидные проблемы внутри самой Европы, ведущие европейские политики продолжают говорить об угрозе со стороны России. Безусловно, война в Украине сыграла значительную роль в усилении антироссийских настроений. Поэтому можно предположить, что завершение этого военного конфликта может проложить — при том, что это крайне сложно и противоречиво, — путь к сближению России и Европы. Ведь именно продолжающаяся несколько лет на востоке Европы война подтачивает европейскую экономику. Кроме того, европейцам предстоит искать решение острой проблемы с мигрантами, противостоять радикализации в политике — как на правом, так и на левом фланге, а также приложить немалые усилия для сохранения целостности Евросоюза, активно расшатываемого евроскептиками. Возможно, осознание и попытка решения этих проблем откроют Европе новые перспективы в отношениях с Россией.
На самом деле, у Европы есть шанс изменить Россию именно сотрудничая с ней — через диалог и готовность к партнерству. В разные периоды у Запада были разные по степени сложности отношения с Советским Союзом, но именно готовность к диалогу в середине 1980-х позволила СССР и Западу развернуться друг к другу, а это, в свою очередь, серьезно повлияло на общественно-политические процессы внутри нашей страны.
То, что российско-украинский конфликт — это не только вопрос отношений России с Украиной, но и проблема отношений России с Европой, было очевидно задолго до 24 февраля 2022 года. «Именно в российско-европейской интеграции содержится решение не только проблемы отношений России и Украины, но и путь к безопасному и благополучному будущему и для самой России…» — говорилось в статье «Об историческом будущем России и Украины» в июле 2021 года. В этом смысле восстановление российско-европейского диалога — обязательное условие для реанимации российско-украинских отношений. Эти процессы возможны даже при нынешней российской власти — далеко не все в руководстве России разделяют антизападные нарративы. Запуск этих крайне непростых и сложных процессов — российско-европейского и российско-украинского диалогов — положительно скажется на ситуации внутри России, будет способствовать модернизации государства и общества. Нет сомнений, что в нашей стране подавляющее большинство граждан заинтересовано в таких изменениях.
ТРЕТИЙ ЦЕНТР
В последние несколько лет, оказавшись отрезанной по сути от Европы, Россия усилила попытки закрепиться в азиатском регионе. Однако Россия — страна европейских традиций. В отличие от западной цивилизации XX века, основанной на христианских ценностях, создавшей работоспособные демократические институты, развитое гражданское общество, в цивилизации Востока преобладают совсем иные ценности и институты.
Ни Китай, ни Индия, ни Турция, ни вообще страны Глобального Юга никогда не станут по-настоящему союзниками России. Это не значит, конечно, что нужно конфликтовать. Более того, для нашей страны критически важно поддерживать дружеские и партнерские отношения с этими странами. Однако не стоит питать иллюзии насчет стратегических перспектив такого партнерства.
Впрочем, вопрос совсем не в том, где место России — в Европе или в Азии. Конечно, учитывая близость культур, географическое положение, масштабы и ресурсное богатство, можно сказать, что Россия обладает совершенно особыми качествами для Европы. Только, говоря об этих качествах, акцент следует делать не на «евразийстве» и даже не на уникальном положении в качестве связующего звена между Европой и Азией. Суть нашей уникальности в другом — в способности вывести Европу, а вместе с ней и выйти самим, на качественно новый, поистине глобальный уровень развития.
Сегодня Европа объективно может быть третьим центром глобального развития, наряду с Северной Америкой и Юго-Восточной Азией. В этом контексте наметившийся с возвращением в Белый дом Трампа уход США с европейской арены можно рассматривать не как проблему, а как возможность для формирования самостоятельного европейского центра — полюса глобальной политики.
Видение будущего с Человеком в центре политики может стать идейным наполнением для такого европейского центра. Европейская концепция может быть противопоставлена как китайскому технототалитаризму, так и американской технократической модели жизни как бизнеса.
Кризис в Европе углубляется. Утрачивается влияние исторического репутационного наследия, долгое время позволявшего европейцам чувствовать себя центром или, по крайней мере, одним из центров западного мира наряду с США. Все более очевидной становится новая геополитическая реальность, в основе которой — противостояние США и Китая. В этих обстоятельствах Старый Свет окончательно превращается в глобальную периферию.
Об этом говорят и экономические показатели: за последние два десятилетия европейский бизнес утратил позиции на мировых рынках. Если в прошлые десятилетия ведущие европейские компании (к примеру, Nokia, Nestlé или ВР) находились в числе мировых лидеров по рыночной капитализации, то теперь только эпизодически какой-то из европейских бизнесов оказывается в мировом топе-20. В 2000 году почти треть совокупной ценности и четверть дохода 1000 самых больших компаний в мире приходились на Европу. За 20 лет эти показатели сократились почти вдвое. «Европа стала клиентским рынком таких компаний, как TikTok, а не плацдармом, с которого завоевывают мир», — констатировал The Economist.
Отставание Европы в мире высоких технологий существенное: без помощи интернета даже сложно назвать имена европейских компаний, которые занимают серьезные ниши на этом рынке. Практически все сегодняшние технологические гиганты, такие как Alphabet, Meta, Alibaba, Tencent, Open AI, DeepSeek, были основаны за пределами Старого Света.
Новая геополитика рождает новые вызовы. Когда-то абстрактная угроза «растаскивания» Европы приобретает реальные очертания: буквально с одной стороны континента США всерьез претендуют на Гренландию, а с другой стороны Европу подпирает турецкий Великий Туран. Изнутри же, по сути, экзистенциальную угрозу европейской культурной идентичности несут многочисленные общины мигрантов — выходцев с Ближнего Востока и Африки.
И все же главная проблема Европы — не внешние угрозы, а позиция ее современных политических лидеров. Несколько лет назад Европейский совет по международным отношениям опубликовал системное исследование глобальной расстановки сил под названием «Силовой атлас мира». Доклад содержит весьма трезвые и убедительные оценки ситуации в мире и констатацию положения Европы. Однако вопросы распределения влияния в мире и борьбы за него смещены исключительно в область «реалполитик» и «балансов сил», тогда как ценностный аспект вообще не рассматривается как фактор. При том что именно эта нематериальная и трудно поддающаяся измерению сила, основанная на таких общечеловеческих ценностях, как свобода и права человека, свобода творческой реализации и самовыражения, долгие годы играла главную роль в европейском прогрессе. И если в руководящих структурах Евросоюза уже больше не верят именно в эту уникальную силу Европы, то откуда взять вообще силу?
ОБОРОННЫЙ ТУПИК
По мнению известного болгарского политолога Ивана Крастева, Евросоюз страдает от «усталости видения». Проекты послевоенного мира после 1989 года и после кризиса 2008 года исчерпали себя, Европа умеет выживать, но «не умеет вдохновлять надежду», писал Крастев в 2017 году. По словам политолога, без внятного проекта будущего Европа становится реактивной и оборонительной, а не стратегической.
В этом контексте неудивительно, что после года неудачных попыток приспособиться к Трампу и подстроиться под его политику европейцы вынуждены были сменить тактику и попытались защищаться под напором американского президента.
Перелом произошел в начале 2026 года. Однако переломным моментом стало не шокировавшее весь мир похищение американским спецназом президента Венесуэлы Николаса Мадуро, а крайне агрессивные претензии Трампа на Гренландию. Это выражалось не только в грубом давлении американского президента на Данию, чьей территорией, согласно всем международным нормам, и является Гренландия, но и в виде угроз и шантажа в адрес всего Евросоюза и блока НАТО. И несмотря на то, что в январе 2026 года на Всемирном экономическом форуме в швейцарском Давосе Трамп заявил о достижении некоего компромисса по Гренландии, принципиальный раскол между лидерами Евросоюза и президентом США произошел именно в Давосе на фоне гренландского кризиса. Характерно, что и европейские лидеры, и европейские СМИ, выражая свое возмущение действиями Трампа и говоря о переполненной чаше терпения, не смогли предложить ни одного действенного ответа американскому президенту.
Зато появились предложения бороться с Трампом его же оружием: делать ставку на силу, рассматривать экономику как инструмент давления, заключать самостоятельные сделки, игнорируя США. «Теперь в этом новом мире Европа вынуждена пойти на парадоксальный шаг: если она хочет выжить в джунглях империй, ей самой придется выработать имперские рефлексы. Она должна быть готова расширять свое собственное пространство и суверенитет вовне и бороться внутри с теми силами, которые вступают в союз с врагами Европы. Она должна научиться использовать свою экономическую мощь как политическое оружие и стратегически поддерживать свою промышленность, чтобы не стать объектом шпионажа. И одновременно ей придется выстраивать альянсы с теми странами и регионами, которые сопротивляются американскому империализму», — написал немецкий Der Spiegel сразу после выступления Дональда Трампа на конференции в Давосе.
Цель такого подхода понятна — стремиться к тому, чтобы Европа стала одним из центров нового мира, лидером во многих ключевых областях. Однако подражание Трампу — негодное средство, обреченное на неудачу. Кроме того, возникает вопрос: за счет каких средств и ресурсов европейцы планируют реализовывать такую политику?
Разговоры о том, что Европа должна опираться на собственные силы, ведутся уже очень давно, но до сих пор не привели ни к какому результату.
С огромным трудом летом 2025 года под давлением Трампа было принято решение об увеличении оборонного бюджета европейских членов НАТО до 5 процентов ВВП, да и то только к 2035 году. Очевидно, что форсировать участие в гонке вооружений можно только за счет повышения налогов и сокращения социальных программ, то есть за счет увеличения нагрузки на население. Граждане Евросоюза едва ли готовы к этому, но было бы большой ошибкой обвинять их в изнеженности, инфантильности и нежелании «затянуть пояса». Евросоюз как проект основан на идеях сотрудничества, взаимопомощи и общего блага, а не войны. «Пушки вместо масла» — это из другого проекта.
Тем не менее на фоне военных действий в Украине по своей сути антивоенный Евросоюз все чаще и чаще стал разговаривать на языке войны. Именно попытка европейцев сделать ставку на военную силу и «победу на поле боя» в российско-украинском противостоянии заставила стороны на долгое время отказаться от идеи прекращения огня, что привело к многочисленным человеческим жертвам и к сегодняшней катастрофической для Украины ситуации.
Гренландский кризис и размолвка с Трампом в Давосе заставили европейских аналитиков снова вспомнить об идее «европейского ядерного зонтика». Однако Европа — это все же не Северная Корея, которой нужна атомная бомба для защиты своего уголка, где живут по законам чучхе. Задача Европы как одного из мировых лидеров — не допустить ядерной катастрофы, а не самим участвовать в сломе оставшихся механизмов нераспространения атомного оружия.
Если же серьезно говорить об общей европейской системе противоракетной обороны по примеру американского «Золотого купола», то создание такого комплекса невозможно изолированно — без эффективного сотрудничества с крупнейшими странами на европейском пространстве (на идее такого сотрудничества был основан проект Российско-европейской ПРО с участием США, который рассматривался в 2001 году и от которого без объяснения причин отказалось НАТО).
В этом контексте очередная Мюнхенская конференция по безопасности, прошедшая в середине февраля 2026 года, стала наглядной иллюстрацией современного европейского видения безопасности: США — больше не друг, Россия — по-прежнему враг, продолжение войны в Украине откладывает неизбежное военное столкновение с Россией.
Сосредоточение на обороне, «защите периметра», упование на военную силу — все это только временные решения для Европы, рассчитанные на скорое исчезновение из Белого дома Трампа, а вместе с ним и всей его, мягко говоря, странной политики и хаоса, который его сопровождает. Однако такой расчет наивен. Уже в 2020 году, сразу после поражения Трампа на президентских выборах, было понятно, что дело не в самой фигуре лидера республиканцев, а в политическом направлении, которое он олицетворяет: «Опасный предвестник фашизма — националистический популизм в форме «трампизма» — не остановлен, а лишь ждет перегруппировки для перехода в очередное наступление. Новый лидер национал-популизма не будет таким неуклюжим и уязвимым. Он займет свой пост не столько благодаря удаче, сколько благодаря мастерству. Более уравновешенный и менее дерзкий, чем Трамп, лидер имеет все предпосылки для победы». Эта оценка была сформулирована более пяти лет назад, но подходит и сегодня для описания перспективы на ближайшие три-четыре года.
Поэтому формировать концепцию будущего Европы нужно отталкиваясь от иных принципов. Наиболее близким к изначальным и базовым идеям Евросоюза проектом будущего является воссоздание европейского геополитического полюса с Человеком в центре. И «европейский проект» — это не только Евросоюз, создание которого началось после Второй мировой, а вообще Европа как источник и центр формирования гуманистической философии, политической демократии, идеи неотъемлемых прав человека. Сохранить свою идентичность и суть в новых условиях Европа может, только предложив свое решение проблемы отставания человека и человеческого сознания от технологий, выведя гуманистические идеи на новый качественный уровень, соответствующий вызовам нашего времени.
БОЛЬШАЯ ЕВРОПА
Очевидно, что для того, чтобы в нынешних условиях Европа могла стать самостоятельным глобальным центром, одной концепции недостаточно — необходим качественный скачок.
Уходя от евроатлантической концепции, в качестве опоры новый европейский проект должен использовать Россию — географического соседа, традиционно, культурно и ментально близкого к европейским странам. Россия — неотъемлемая часть европейской цивилизации, и тому есть нескончаемые исторические подтверждения и доказательства. Наиболее яркие и очевидные из них:
- европейская экономика нуждается в российских ресурсах;
- вместе с Россией Европа может преодолеть растущее технологическое отставание от Северной Америки и Китая;
- без России невозможно создать эффективную структуру европейской безопасности.
Не создание «НАТО без CША», не общеевропейское ядерное оружие, а именно интеграция с Россией открывает перед Европой самостоятельное будущее.
Резкое обострение российско-европейской конфронтации в последние годы сильно затрудняет восприятие этих соображений, кажущихся сегодня несбыточными фантазиями. Однако новая гонка вооружений, разрушение механизмов контроля за ядерным оружием и риски его распространения, разбивка минных полей, строительство протяженных заборов на границах ЕС и попытка превратить разрушенную войной Украину в буферную зону между Россией и Европой — это не просто бессмысленные и абсолютно неэффективные решения, это крайне опасные действия, угрожающие будущему Европы в XXI веке.
Пора уже признать, что ничего фантастического в проекте Большой Европы от Лиссабона до Владивостока нет. На самом деле, это предложение продолжить путь, начатый европейскими странами после завершения Второй мировой войны.
Именно этот путь привел сначала к созданию общих экономических структур, а затем и к формированию взаимно интеграционных институтов в других сферах жизни. Таким образом, уже через считанные годы после самой страшной в европейской истории катастрофы еще недавно злейшие враги Великобритания, Франция и Германия отказались от территориальных споров и борьбы за зоны влияния и вместо этого стали реальными партнерами в едином пространстве.
В конце 1980-х — начале 1990-х годов был шанс продолжить движение в направлении создания Большой Европы, многие политики того времени говорили об историческом шансе для объединения континента. Однако в те годы Европейское экономическое сообщество (предшественник ЕС) не имело механизма или стратегии для приема новых, бедных и слаборазвитых стран Восточной Европы. Кроме того, в Западной Европе опасались слишком быстрого расширения из-за угрозы массовой миграции и социальной нестабильности. В начале 1990-х приоритетом для Западной Европы было углубление интеграции, а не расширение. Это выразилось в подписании в 1992 году Маастрихтского договора, создавшего ЕС и валютный союз. Некоторые западноевропейские интеллектуалы и политики опасались, что включение восточноевропейских стран изменит культурный и политический баланс Европы, сделает ее менее «западной». Так, Жак Делор, с 1985 по 1995 год председатель Еврокомиссии, заявлял: «Мы не можем одновременно расширяться и углубляться — нужно выбрать путь».
С другой стороны, деструктивные Беловежские соглашения 1991 года, оформившие спешный распад СССР, и отказ от общего экономического договора для бывших советских республик также не способствовали процессу всеевропейского объединения.
В этих обстоятельствах движение по пути к Большой Европе было остановлено, естественная задача по интеграции в европейское пространство стран, образовавшихся после распада СССР, решена не была. Три десятилетия спустя все это привело к сегодняшнему кризису, который уже грозит не только дезинтеграцией ЕС и хаотическим распадом Европы, но и распадом России, последствия которого скажутся на десятках миллионов людей на всем европейском континенте.
ОБЩАЯ ЗАДАЧА
Подводя итоги, можно сказать, что основным направлением качественного прорыва, необходимого для сохранения целостности Европы, является институционализация европейских ценностей на всем европейском пространстве от Лиссабона до Владивостока, а также закрепление и распространение модели негоббсовского государства, подчиненного цели развития и раскрытия возможностей человека.
Европейский вокзал будущего // ChatGPT
На пути к этому прорыву предстоит решить такие жизненно важные задачи, как преодоление популизма в политике, восстановление механизмов работы либеральной демократии, преодоление политической энтропии в виде дисфункции институтов демократии (властные институты, СМИ, институты гражданского общества), в виде расхождения между декларациями ценностей на словах и реализацией на практике, в виде разрыва между государством (элитами) и гражданами, в виде ориентации политиков на сетевой охлос, а не на гражданина — носителя политической субъектности.
Нельзя забывать и о базовых принципах совместного существования, без которых невозможно будет двигаться по пути к общему будущему. Уже на самом первом этапе необходимо начинать строительство общей европейской системы безопасности, основанной на взаимном доверии, стремлении понять приоритеты и требования всех участников большого европейского проекта. Речь идет и о Западной, и о Восточной Европе, включающей, как минимум, Россию, Украину и Беларусь. И вопросы будущей безопасности на европейском континенте должны решаться с не меньшей, а возможно, и с большей основательностью, чем это было при подписании Хельсинкских соглашений в 1975 году.
Это касается и контроля за вооружениями, и форм экономического взаимодействия, и ограничения вмешательства во внутреннюю политику друг друга. Особенно сложным и важным является жизненно важное «обуздание» новых цифровых технологий с акцентом на искусственном интеллекте.
Воплощение европейских гуманистических ценностей на качественно новом уровне, создание работоспособных политических, социальных и экономических институтов, основанных на этих ценностях, сохранение таким образом человеческой идентичности в эпоху высоких технологий и искусственного интеллекта — вот задача, для которой нужно объединение усилий Европы и России в глобальном мире XXI века.
